Женщина погибшего на фронте
Спит у железнодорожных касс.
Вы её, пожалуйста, не троньте.
Пусть она не беспокоит вас.

В медоносную летнюю пору,
Словно щуки, пройдя быстрину,
Мы упрямо карабкались в гору,
Чтобы снова увидеть войну…

Страшноватый, кривоватый, он ходил: «Точу ножи!»
Голос тихий, как из ваты, как из каменной души.
Мы дразнили инвалида, рожи корчили вдали,
И швырял он, злясь для вида, мёрзлые комки земли.

На ходу мы на танки лезли,
Хоть умри от страха, а лезь.
Так лечили нас от болезни
Под названием «танкобоязнь».

Столкнулся я с противоречием
и в споре правд – нашел свою,
когда парнишкою доверчивым
вступил в армейскую семью.

Сердце, сердце, потерпи взаперти!
Не гуди, башка контуженая!
Нам бы только это поле перейти –
и вповалку бы, не ужиная.

За мой, отцы, сегодняшний покой
С вас крепко взяли кровью и любовью,
Чтоб перед сном, склоняясь к изголовью,
Трепал я сына нежною рукой…

Мать с войны хранила похоронки,
Четыре пожелтевшие листа.
И они лежали за иконкой
Под охраной самого Христа!

Нам общее – вершина, ветер, небо
и то, что видел ты ещё как храм,
а я – уже скорей как небыль
иль боль камней от незаживших ран.

Приходит день, и по-мужски сурово,
Окинув взглядом землю и года,
Не проронив ни стона и ни слова,
От нас отцы уходят навсегда.

Второй атакой на плацдарме
Продвинувшись осенним днем,
Со мной в шинелях мокрых парни
Вгрызались в землю под огнем.

Те годы назад не воротишь:
Промчались в ночах грозовых.
Я помню: в разбитый Воронеж
Разбитый нас вёз грузовик.

Не пришлось мне свидеться с дедом,
фотокарточка ни при чём.
Он ушёл в сорок пятом,
победном...

Живём и забываем о войне,
а он, вещун, кружит под небесами
и гукает в кровавой полутьме,
крадётся страх осенними лесами;

Конец войне – и горю бы конец!
Грустить и плакать вроде бы негоже.
Вернулся у товарища отец –
Порадуйся с товарищами тоже!