Мерещатся во мраке,
Встают из дальней мглы
Военные бараки,
Холодные полы.

Вдали от стен московских – как воздуха глоток –
Среди лесов мордовских – уездный городок.
Здесь, в бабушкином доме, ещё и мал и хил,
Как в золотой соломе, я поначалу жил.

Дрожит земля от гула канонады,
Гремит под Брянском русское «ура!».
Идут вперед герои Сталинграда,
Идут освободители Орла.

Он говорил: «Пылай, моё село,
Моей любовью светлою согрето,
Ты – первый луч восторга и привета.
Ты – детства безмятежное крыло.

Мой отыщется след
Там, где шли мы в походы,
И в подшивках газет
За блокадные годы…

Он лежал с разорванным животом
в серой, как шинелька, пыли
и хрипел обугленным ртом:
«При-стре-ли…»

День весёлый и простор весёлый.
Солнце в небо прянуло с холма.
И стоят в осиротелых сёлах
Русские оглохшие дома.

День был и страшным, и трудным,
В зное, в пыли деревенской –
За день сгоревшая Рудня –
Семьдесят верст от Смоленска.

И был июнь, и рожь входила в колос,
Вставали стройки, плавился металл…
И девичий грудной и грустный голос
Кого-то звал в ночи, кого-то ждал.

Меня Нева встречала,
Блокадная Нева.
Волна в бидон стучала,
И мокли рукава...

На столе он в палатке лежал госпитальной,
И кругом всё березы – родные места!
Но отныне никем не разгаданной тайной
Крепко сжаты его молодые уста.

Чуть дрогнул занавес... Темно.
Экран широкого формата
Вдруг ожил – началось кино,
Плеснув лучом из аппарата.

Если мертвому сразу глаза не закроешь,
То потом уже их не закрыть никогда.
И с глазами открытыми так и зароешь,
В плащ-палатку пробитую труп закатав.

Годы мои, молодые, зеленые,
Знали бы вы, как без вас я грущу!
Может быть, где-нибудь и отыщу
Юность мою, огнем опаленную.

За рекою – не кричат
лебеди давненько…
Выгоняет поросят
утром бабка Фенька.