Сердец не пряча под сукном шинельным,
Мы шли, отвыкшие от тишины,
Эпохою прописанные временно
На грозовой жилплощади войны.

Назови хоть горшком, только в печку не ставь!
Ну вот и назвали – Адольф.
Лазил мальчишка по гнёздам, кустам,
Ручонки царапая в кровь.

Между большой войной и малой
пришёлся возраст призывной.
Из жизни нас не выбивало
ни вне страны, ни под Москвой.

Вот печальный и ласковый склон,
Три старухи-берёзы белеют, горюя.
И роняет, клонясь над могилами, клён
На чугунные списки листву золотую.

Расскажи мне, девочка, как с мёртвыми
танцуется,
как с мёртвыми танцуется посреди
ночи...

Это всё история
Давняя и дальняя.
Станция Касторная.
Пляска привокзальная.

Всё меньше остаётся вдов.
Они теперь совсем старушки.
Хранит их давняя любовь,
Что ехала на фронт в теплушке...

Не дрогнули товарищи в ту пору,
Которой не забыть, пока живу,
И гитлеровских мотогренадеров
Остановили на пути в Москву.

Вернисажи на Арбате,
Нищета внутри страны…
И за это дрался батя,
Мёрз в окопах полвойны?

Она
давно стоять устала.
Зачем из камня
даже бровь?

Красный крест на сумке цвета хаки,
Где они, твои шестнадцать лет?
До войны с тобой на «ты» не всякий
Говорить осмелился б поэт…

Над лугами ночами клубятся туманы,
Наземь густые падают росы.
А тебя измучила старая рана.
Папироса за папиросой...

Его не раз встречали вы закатною порой
С гармошкой над причалами, над светлою невой.
Идет вечерним городом, улыбки шлет друзьям,
А то вдруг переборами пройдется по ладам.

Блокадному, не иному,
Ржаному и не ржаному,
Хоть звали его – ржаной,
Землистому,

А женщина кормила голубей…
На письменном столе – зерно пшеницы,
Крошила хлеб, шептала: «Не убей!
Не только человека, но и птицы».