Вот опять стою у обелиска…
Ветви ивы – след застывших слёз, –
До земли касаясь низко-низко,
В травах тают капельками рос.

Шел на фронт я – стать пилотом.
Не прошел!
Стал командовать стрелками…
Брат пришел.

Мы слушаем прекрасный блеф,
Что кушаем германский хлеб.
Зерно моей несчастной Родины
По договору к немцам шло,

В развалинах мерцает огонёк,
Там кто-то жив, зажав огонь зубами,
И нет войны, и мы идём из бани,
И мир пригож, и путь мой так далёк!..

Не соломы желтым ворохом –
хоть привычней и ловчей –
разжигают бабы порохом
зев усадистых печей

Неуклюжи и полосаты,
В глубине седой высоты
В небе замерли аэростаты,
Как серебряные киты.

В тот день он записал в блокнот
Лишь три коротенькие строчки:
«Переходили речку вброд.
На ивах лопаются почки.

Год сорок первый, июнь, воскресенье,
двадцать второе число.
У Мавзолея моё поколенье,
тихо, уютно, тепло.

Волшебный глаз такси любезно
Мигнет вдали, мигнет вблизи,
К нему взываю, как из бездны:
– До Яготина подвези! –

Что на могиле мне твоей сказать?
Что не имел ты права умирать?
Оставил нас одних на целом свете,
Взгляни на мать – она сплошной рубец.

Глаза бывалого воителя
Вонзились в прожитую даль.
Дрожит в ладони Победителя
Его последняя медаль.

Перед атакой он пришёл в траншею.
Почти не поворачивая лиц,
Запоминали лишь худую шею,
Невыгоревшее сукно петлиц…

Хороним друга. мокрый снег. Грязища.
Полуторка ползет на тормозах.
Никак правофланговый не отыщет
Песчинку в затуманенных глазах.

Три часа ночи.
Заря уже занялась.
Двадцать второе июня
Сегодня у нас.

Не будет, наверное,
Школьных занятий,
Хоть дети явились из снежной дали:
Не взяли ребята
Ни книг,
Ни тетрадей –
С буханкою чёрного хлеба
Пришли.