Двадцатый век. Год сорок первый.
Начало. Взорванные сны.
Блицкриг* в работе. Рвутся нервы.
В крови холодный штык войны.

Ты не забыл, товарищ, сорок третий…
Его я вижу будто бы сейчас:
Мы в армию пошли почти что дети –
Винтовка тяжела была для нас.

Как брови, разошлись дороги
В глухой степи на Запорожье.
Ночь села, подогнула ноги
И утра ждет на раздорожье.

В парке весеннем, легки и неброски,
Стоят, загрустив навсегда,
Родные, родные берёзки, берёзки,
Их привезли сюда.

Нам никуда от этого не деться:
Прорвётся сквозь мажорные тона
Худое и заплаканное детство
С медалями заплаток на штанах.

Мы к погонам привыкали не в строю,
Мы к погонам привыкали по вагонам,
Кипятком и сухарём давясь солёным,
Пацанами шли в солдатскую семью.

Лишь неба коснется заря на востоке –
Срывается рыжею гончей огонь,
И в терпкое утро, на лыжах широких,
Уходит охотник в дыханье погонь.

Весенний гром, деревьев слышу шум я,
Спокойно небо в звездной вышине.
Так почему бессонные раздумья
Мне всё напоминают о войне?

Зачем я плачу в день Победы?!
Ведь позади остались беды.
Но только смерти и бои –
Они с младенчества мои.

Выплывает, как из дымки,
Всё, что свято нынче мне:
В чёрных рамках фотоснимки
На бревенчатой стене.

У монумента Славы тишина.
И облака плывут тревожно, низко.
Как тридцать с лишним тысяч обелисков
Горят на строгих стелах имена.

На этих могилах не розы –
Цветы луговые растут,
Да строем солдатским берёзы
Героев покой стерегут.

Рванулись танки с марша напролом.
Скребли броню бессильно пулеметы,
Охваченные пылью и огнем,
Захлебывались вражеские дзоты.

Наверняка в немецких сводках,
Где торопились победить,
О гибели подводной лодки
Уже успели сообщить…

Я снова здесь, на улицах твоих…
Петрозаводск, о, как ты сердцу дорог!
Как тосковал я о садах густых,
О синих, словно небеса, озерах!