Здесь нет живых и неживых,
Здесь нет своих и несвоих.
Пришли иль не пришли с войны
Все, Родина, Твои сыны

Стихи расстрелянных поэтов
во тьме гестапо или гетто –
еще не собраны томами,
они гвоздями и ногтями

Я третий год на марше,
Спешу, спешу домой.
Всё больше просит каши
Ботинок правый мой.

Вздохнув, рванулся паровоз,
И тронулся состав,
На запад сердце понеслось
От городских застав.

Не уходите, памятные даты,
За даль степей, за горные хребты.
Через столетья бронзовым солдатам
Все так же нужно приносить цветы.

Июль. Жара и пыль. И крик и стон.
Вот-вот накроет переправу канонада.
Плетутся старики, спешат обозы вброд.
Погонщик из реки не может выгнать стадо.

Ночь. Ни звезд, ни месяца. Студено.
Тесная землянка под Ельцом.
Лампа-самоделка из патрона
Веет жирной копотью в лицо.

Такие, братва, дела,
Удачливо, черт возьми,
Группа захвата была
Составлена из восьми

Проспект Добролюбова…
Дом двадцать пять,
меня, как магнит, ты притянешь опять.
Замру на мгновенье у старых ворот...

Ой, земля сырая,
Расступись!
Обнажи заросшие могилы.
Столько боли сердце накопило!

На Малой земле спокойно.
Двадцатого века войны
Остались в туманной мгле.
Но надолго ржавой стала

Он плакал, словно маленький ребёнок,
К заплоту* прижимая тощий бок, –
Дрожащий, перепуганный телёнок,
Стоящий на обрубках тонких ног.

1939 ГОД
Сорок один джигит –
Сорок одна весна.
Дружба – не видно дна.

Поют порой легко и голосисто,
поют с надрывной грустью иногда.
Но как поют горевшие танкисты,
не дай вам бог услышать никогда…

Прижалось пустое лукошко
Шершавой щекою к спине.
На поле осеннем картошку
Ты ищешь двухлетнему мне.