Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили,
Нам объявили

Не то чтоб музы облик тонкий
Был чужд навеки и далек…
Еще горячие воронки
На снежном поле, у дорог.

Когда смотрю с большого отдаленья
На юность, опаленную войной,
Не фронт, не полк, а наше отделенье
Привычно вырастает за спиной.

– То ли вправду запахло войной, то ли почудилось мне,
будто гривою конь взмахнул, а грива была в огне,
прогорала височная кость, и плавились губы его…
– А на самом деле не было ничего.

Давно не вспоминался мне ты...
Жил на весёлом матерке
И как обычные монеты
Носил медали в кошельке.

Это – медленный рассказ,
как полет
туч.
Это Северный Кавказ –

Мы к погонам привыкали не в строю,
Мы к погонам привыкали по вагонам,
Кипятком и сухарём давясь солёным,
Пацанами шли в солдатскую семью.

Они обещали когда-то
Прийти непременно домой,
И, верные слову, солдаты
И летом идут, и зимой…

Уже не первый раз на Родину мою
Кичливый алчный враг упорно посягает,
Но неминуемо в чужом краю
Он гибельный конец бесславно обретает.

Третьи сутки тащил эшелон
В тыл куда-то больного парнишку.
Паровоз так дышал тяжело,
Словно был он измучен одышкой.

Пронёсся ураган по крышам ветхим
И задохнулся в душной синеве.
Сорвал в цвету рябиновые ветки,
Тяжёлый град рассыпал по траве.

Любая нравится картина,
Была бы про войну она.
Глядим «Падение Берлина»*,
А там война! Война! Война!

Дым над осенью,
Резкий и синий.
Едкой гарью
Октябрь напоён.

Утихло всё, и бой как не был.
Здесь редкой гостьей тишина.
И снова смотрят мирно с неба
В траншею звезды и луна.