Дряхлый дом под чахлою сиренью,
Тёмное увечное крыльцо.
На приступке, над дырявой тенью,
Детское напялив пальтецо...

Помнишь те ночи, дождями омытые?
Помнишь бойцов, что стонали в углах?
Лица суровые, пылью покрытые,
С отблеском боя в бессонных глазах.

У нас зима. Колючие метели
Нещадно жгут солдатское лицо,
Но я пишу, прикрыв листок шинелью,
Склонясь на пень, вам это письмецо.

Когда Россия выстоит в стихии,
Когда отхлынет пенная волна,
Когда она предстанет пред Мессией,
Чем оправдается моя страна?

Она и у полярников хранится,
и у послов – от Родины вдали.
…Шли беженцы.
И многие землицу – кто в узелке, кто в ладанке – несли.

Они пришли с войны минувшей.
Их окружила детвора.
Я помню: заложило уши
От деревенского «ура-а!..».

Обожгла, не обошла, не минула
И меня своим крылом война.
Словно пузыри взрывались мыльные
Вести у родимого окна.

Как прежде, падали снаряды.
Высокое, как в дальнем плаваньи,
Ночное небо Сталинграда
Качалось в штукатурном саване.

Мяли танки теплые хлеба,
И горела, как свеча, изба.
Шли деревни. Не забыть вовек
Визга умирающих телег,

Рвал пожар войны когтями крыши,
Радовалась всяческая гнусь…
Калмычонок с Волги – Чёрный Миша –
Дрался за родную Беларусь.

Испустила дух полуторка войны.
На шоссе на Загородном шило у шпаны, –
Впилось, как осколок стихшей канонады.
Заменить баллон памятнику надо.

Как поле колосится!
Как тучен колосок!
И клонится пшеница
На запад и восток.

Рассыпалась в небе ракета,
Взлетела другая звездой.
Победа…
Победа?
Победа!

В платьице ситцевом.
В кителе старом.
Перед фотографом мудрым предстали
мама с отцом. Молодые совсем.

Фашисты подожгли хлеба.
Пылает Родина до неба.
Глядит старик: видать, судьба…
А что судьба – без корки хлеба?