Ты помнишь, как мельница эта гудела,
Как хищно вертелись ее жернова?
Младенец грудной и старик поседелый
К нам руки тянули из смертного рва.

Какие б песни мы ни пели,
Поем мы песни той войны.
Давно мы сняли с плеч шинели,
Но снятся нам все те же сны.

На черном полустанке
в задымленном году
лежачие подранки,
мы слышали беду

Врезалось в память:
Дождь приплясывал,
Дорога была мокрой и скользкой,
И ехал по ней инвалид в коляске.

Вас, пропылённых на марше, я вижу и ныне –
Потных, жарой утомлённых, но с песней негрустной.
Вас, что дошли от Москвы и от волжской твердыни
До пепелища сплошного земли белорусской.

Время года такое: война.
И пейзаж её сплошь одинаков:
Роща взрывов багрова стоит и черна
В окружении огненных злаков.

Так, без причины, припомнил нечаянно:
Детство. Изба. За окошком буран.
Песню какую-то очень печальную
Пел мой отец под соседский баян.

Значит, год сорок девятый.
На дворе двадцатый век.
Мы слепые, как котята,
Сладко чмокаем во сне.

О чём думаешь, Великий стяг, сотканный
из дыма разбойных пожарищ, городов и деревень,
из горького плача поруганных жён и невест,
из стона бессилья безоружных солдат...

Редеет строй. Как мало их осталось…
Цветы алеют, майский воздух чист.
Но целит в грудь жестокий снайпер – старость,
Последний недобитый их фашист.

Я песни пел,
Осколки собирая,
В орлянку меж тревогами играл.
А если неожиданный налёт...

Бомбили нас – земля качалась,
Со стен окопа плыл песок.
У лейтенанта жизнь кончалась:
Осколок врезался в висок.

Вопрос: быть иль не быть стране?
Ждать помощи? – но где? откуда?
Фронт сорок первого – в огне.
Но близко – зимняя остуда.

Был озабочен очень
Воздушный наш народ –
К нам не вернулся ночью
С бомбежки самолет

Трассирует ночное небо
Мильоном звёзд над головой.
И пахнет степь горелым хлебом
И свежескошенной травой.