Тень от белых кустов
на сугробы упала наброском.
Леденила дыханье,
и в сквере пустом – ни души.

Дождь стучит по железу крыши,
и, хотя мы с тобой вдвоем,
говоришь ты как можно тише
о недавнем пути своем.

Расскажи, поведай, Тускарь,
сколько их легло под Курском?
Сколько там осталось наших,
сколько живших, сколько павших?

Фронт. Стая поднялась воронья –
Знать, фыркнул миномет спросонья
Как будто отмахнулся: на!
Возьми! И снова тишина.

Зарастает чистый сад,
лето дразнит.
А года летят назад,
словно в праздник.

Такие – однако – нам выпали судьбы –
Что – скуден наш добрый язык –
И немощны скрипки-литавры и трубы –
Чтоб Истины образ возник...

Как-нито мы все прорвемся на сырой песочек Стикса,
Соберемся на мальчишник, на последний перекур…
Всё у взводного сияет позолоченная фикса,
Всё хохмит нуриахметов, несусветный бедокур.

Я – горожанка. Я росла, не зная,
Как тонет в реках медленный закат.
Росистой ночью, свежей ночью мая
Не выбегала я в цветущий сад.

…А Россия красива полями,
Тополями, деревней, где рос…
Я с единственным сыном гуляю
И мечтаю о дочке всерьёз!

Красные ленты летят по селу,
Чёрные кони не чуют подков.
Белый ребёнок на белом полу
Белое пьёт молоко.

В обороне, у брошенных сел,
Средь несжатого хлеба да кочек
Он на бруствере тихо расцвел –
Голубой полевой василечек.

Ой, вы милые равнины,
С нивами, садами.
Васильки во ржи высокой,
Вербы над прудами.

В сосняке, возле старой воронки
С дождевою прозрачной водой
Я нашёл самолёта обломки –
Штурмовик с обгоревшей звездой.

Случилось так, что оказался
Я на ничейной полосе.
Едва ль не рядом разорвался
Снаряд в неубранном овсе.