Сижу на скамье у высоких ворот
И слушаю в плюше нелепом старуху.
«А мой как ушёл в сорок первом на фронт,
Да так не вернулся – ни слуху ни духу.

Экскаватор черпал горстью
Глину, гильзы, каски. Кости,
Корни вымершей травы…
Мы стояли на отвале...

О Россия! Россия! могучая родина,
Беспредельно огромная, как небосвод.
Даже солнце, пока полпути им не пройдено,
Тебя сразу лучом своим не обоймет.

Село, церквушка-голубятня,
Полнеба галочьего грая,
И босоногие ребята
В войну на кладбище играют.

О боже, какая эпоха была,
а всё-таки жили. И книги читали.
А главное – пели. И даже мечтали.
И даже вершить успевали дела.

Днепр и Лютеж* – вершина жизни,
Днепр и Лютеж – моя судьба.
В трудный час мой, моя Отчизна,
Не была я, поверь, слаба.

Когда сорок первый пролился в июне
Безудержным ливнем свинца и огня,
Мой дед – бога в душу и в корень, и сплюнул.
И был он гораздо моложе меня.

Я в первый класс ходил всего три дня.
А на четвёртый мне сказали прямо:
«Не приходи без папы или мамы» –
И за ворота вывели меня.

Я – горожанка. Я росла, не зная,
Как тонет в реках медленный закат.
Росистой ночью, свежей ночью мая
Не выбегала я в цветущий сад.

Распаханы траншеи и окопы,
А под горой, почти что невредим,
Бетонный ДОТ
смирившимся циклопом...

Да присохнет язык к гортани
у отрицающих восточное
гостеприимство!
И жило много нас

Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли
И, отступая, видели во сне
Хмельницкого на вздыбленном коне –
Он звал к победе, встав из древней были.

Крест-накрест двери заколочены.
Как дула – скважины замков.
О, эти сумрачные очереди
у продовольственных ларьков!

Я видел девочку убитую,
Цветы стояли у стола.
С глазами, навсегда закрытыми,
Казалось, девочка спала.

Мне нравится имя моё – Василий.
Меня так по дяде назвать решили.
Он пал на войне за Москву и Россию,
За то, чтоб меня называли Василий.