КОНЦЕРТ В ГОСПИТАЛЕ

Сорок трудный год.
Омский госпиталь…
Коридоры сухие и маркие.
Шепчет старая нянечка:
«Господи!
До чего же артисты маленькие…»
Мы шагаем палатами длинными.
Мы почти растворяемся в них
с балалайками, с мандолинами
и большими пачками книг.
Что в программе?
В программе – чтение, пара песен
военных, правильных…
Мы в палату тяжелораненых
входим с трепетом и почтением.
Двое здесь.
Майор артиллерии с ампутированной ногой,
в сумасшедшем бою под Ельней
на себя принявший огонь.
На пришельцев глядит он весело…
И другой – до бровей забинтован, –
капитан, таранивший «мессера»
три недели назад над Ростовом.
Мы вошли.
Мы стоим в молчании.
Вдруг срывающимся фальцетом
Абрикосов Гришка отчаянно
объявляет начало концерта.
А за ним, не вполне совершенно,
но вовсю запевале внимая,
о народной поём, о священной
так, как мы её понимаем.
В ней Чапаев сражается заново,
краснозвёздные мчатся танки.
В ней шагают наши в атаки,
а фашисты падают замертво.
В ней чужое железо плавится,
в ней и смерть отступать должна.
Если честно признаться,
нравится нам такая война!
Мы поём.
Только голос лётчика раздаётся.
А в нём – укор:
«Погодите… Постойте, хлопчики…
Погодите… Умер майор…»
Балалайка всплеснула горестно.
Торопливо, будто в бреду…
…Вот и всё о концерте в госпитале в том году.
Та зима была, будто война, – лютой.
Пробуравлена, прокалена ветром.
Снег лежал, навалясь на январь грудой.
И кряхтели дома под его весом.
По щербатому полу мороз крался.
Кашлял новый учитель Сергей Саныч.
Застывали чернила у нас в классе,
и контрольный диктант отменял завуч…
Я считал, что не зря голосит ветер,
не случайно болит по утрам горло,
потому что остались на всём свете
лишь зима и война – из времён года…
И хлестала пурга по земле крупно,
и дрожала река в ледяном гуле.
И продышины в окнах цвели кругло,
будто в каждое кто-то всадил пулю!..
И надела соседка платок вдовий.
И стонала она допоздна-поздно…
Та зима была, будто война, – долгой.
Вспоминаю – и даже сейчас мёрзну.