Мне страшный сон
Приснился на рассвете:
Как будто пушки
Всех времён и стран...

В кабинетной тиши написали немало
о войне, поднимая архивную пыль.
Этот так, этот сяк, аж бумага роптала,
а какая правдива военная быль?

Молчат угрюмые болота,
Храпит усталая братва.
Надвинув шапки, спит пехота,
Упрятав руки в рукава.

Нет праздничной окраски у войны –
Ее глаза огнем опалены,
Ее поля свинцом напоены,
От крови реки все ее – красны.

Посреди тишайшей тишины,
Посреди российской стороны
Говорить не надо ни о чём –
Молча...

По широкой улице нашего села
Почтальон сутулится: ноша тяжела,
Ноша неподъёмная бед людских полна,
Похоронка горькая, сердце жжёт она.

Бился я за Россию,
И где холмик дымился,
Где нас пули косили,
Я с Россиею слился.

На стене тюремной
Сердце и стрела…
Горькая легенда
До меня дошла.

Он в это утро, далеко от дома,
дошел до самого конца войны.
Он в стольких битвах не оглох от грома,
а вот сейчас оглох от тишины.

Дочка, знаешь ли ты,
Как мы строили доты?
Это было в начале войны,
Давно.

Зарастают воронки.
Оплывают, выравниваются брустверы окопов.
Соки Земли разъедают гильзы и осколки.
Постепенно вымирают инвалиды…

Снегопад лохматой лапой
Прошуршал, весной гоним…
Я во сне кричала: «Папа!..» –
И бежала я за ним.

Я знал, что не погибну на войне,
В какую ни попал бы переделку.
Мне внучка вдруг привиделась во сне.
Она из рук в лесу кормила белку.

Мужчина вдруг на улице упал,
Раскрытым ртом ловя дыханье полдня.
Не собралась вокруг него толпа,
Никто не подбежал к нему, не поднял.

Здесь владенья зимы. Холода.
Всю округу морозы сковали.
Хоть две жизни имей – и тогда
Эту стужу осилишь едва ли.