Ну вот и подрастают сыновья,
И сыновьям рассказываю я,
Как жил, как был когда-то на войне.
Сбылось всё то, о чем мечталось мне.

Когда отгремели раскаты салюта,
Впервые за два с половиною года
Настала желанная нами минута:
Пришла тишина, но особого рода.

Не уродина, не старуха,
но судьбу изменить – не вольна.
Вековала век вековухой:
женихов – отбила война.

Замерзая в окопе стылом,
Ты царапал письмо домой
И в каракулях торопливых
Сообщал: мы уходим в бой.

Я был эвакуирован из детства
С последним эшелоном на восток.
Прошли десятилетья. Долгий срок.
Но никуда от памяти не деться.

Ты крепко спишь в земле столичной,
Покрытый знаменем страны,
У той державной и кирпичной,
У красной зубчатой стены.

На морозе спозаранку
Пальцы смерзнутся с портянкой.
Жди, пока придет черед
И в вагон запустят взвод.

Был у деда скрыт под майкой
На груди багровый след.
Внук спросил, хоть был всезнайкой:
«Это тоже орден?» – «Нет».

Отец, прости меня, за то прости,
Что слишком долго шёл к твоей могиле.
Я встретил тыщи холмиков в пути
Без всяких фотографий и фамилий.

Июль. Четвёртая бомбёжка.
Базар к сиренам не привык.
Смешон, как будто понарошку,
Толпы многоголосый крик.

Багряны, точно свет Авроры,
Лазурны или зелены, –
В них вшиты солнечным узором
Легенды о путях страны.

Учительнице в классе отвечая,
Я пальцем вел по карте, отмечая:
Вот Висла, Неман, Одер, вот Дунай…
И было ясно, что земля большая

Я, ровесник Победы, сегодня к ненастной године,
К высочайшему часу в твоей прокалённой судьбе
обращаюсь, отец мой.
И запах июньской полыни
пропитал эти строки и думы мои о тебе.

Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.

Одёрнув юбку узкую,
Анфиса в круг вошла
И не спеша, под музыку,
Плечами повела…