Он в шахматы играл со мной
и был мне всех родней и ближе.
Мы так любили с ним зимой
бродить в Сокольниках на лыжах…

На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают.
К ним кто-то приносит букеты цветов
И Вечный огонь зажигает.

Фашист зарылся в темноту.
А в наши лица бьет пурга,
И превращается в мечту
Желание убить врага.

Бой, грохоча, Дубровку выжег.
А я упал, потом привстал,
Но сил ни капельки не выжал
И жить, казалось, перестал.

Леса обугленные, земли обожженные,
Простите мне, что в скорбный час
Я не оплакиваю вас.
А раньше было: в поле васильки

У двух пропавших сыновей
Могилы даже нет своей.
Могилу третьего нашли,
И то от Родины вдали.

Настало время, мой калам*, отныне стань острей меча!
Настало время, песнь моя, рази и бей, гремя, как гром,
Чтобы грозой настичь врага, чтоб уничтожить палача,
Чтобы засох его арык и чтобы рухнул вражий дом.

– Ты видел сон?
– Да.
– Что тебе снилось?
– Вода. –
Мама была молода…

Двенадцать молча ушли с бугра:
Сила, мол, ломит силу…
Сказал тринадцатый: «нет, не пора!»
И лег один к «максиму».

Даль, дорога широкая.
И просторы равнинные.
Где же ты, черноокая,
Где метель тополиная?

Я засыпал порой в комбинезоне.
И просыпаясь, видел полигон,
Где сопки, как кровавые мозоли,
А солнце – будто в золоте погон.

С годами глубже в детство забираясь,
Найду костёр под пологом лесным.
О, радость! О, щекочущая сладость –
Тот, от ноздрей не отлетавший дым!

В час, когда пехотинцы уснули,
Мне приснилось в тот час на войне,
Что идёшь ты сквозь ветер и пули
И находишь дорогу ко мне.

На «чистых» и «нечистых» нас, познавших
В младенчестве все горести войны,
Вновь делят, но моей в том нет вины,
Что мой отец не числится средь павших...

С фотокарточки взгляд
проберёт до дрожи:
чей-то муж, чей-то брат
на моих похожи.