Отыщи кудесника такого,
Кто расскажет о судьбе моей,
Уверять тебя не стану снова,
Что вернусь, душою не болей.

На рубеже войны и мира
Солдатам в касках боевых
Как невзорвавшаяся мина
Она казалась в первый миг.

Это мы, до последней
Запыленной колонны,
Поднимали на солнце молодые глаза.
Это плоскостью неба

Итог последних дней таков:
Таскал я «утки»
Из-под «тяжёлых» мужиков
И слушал шутки...

Застыли мы в молчанье скорбном.
Немеет муза,
дышится с трудом…
Но с высоты

Еще звучат шаги,
Шаги еще не стерты,
Друзья – да что! – враги
И те еще не мертвы.

Навезли винограду, товара – под кровлю,
Можно оптом, хоть ящик, кому по плечу.
– Не толпитесь, всем хватит! – взывает торговля.
Но невесело я у прилавка торчу.

Я убит девятого, в апреле,
В час рассветный, накануне дня,
Не успев и вскрикнуть еле-еле,
Руки разбросав по зеленя.

Мирным днём весёлый хохот детский
Будоражит середину дня.
«Т-тридцатьчетвёрку» – танк советский
Облепила в парке ребятня!

Тучи низко идут над Кремлёвской стеной,
В небе отсвет знамён войсковых.
Мы деревни сдавали высокой ценой,
Оттого лишь не сдали Москвы.

Галки, галки, как при Годунове,
Сыплются с высоких куполов,
Галки, точно сгустки черной крови,
Точно буквы непрочтенных слов.

Почернело в памяти детство,
как столовое серебро.
Жил товарищ со мной по соседству,
мне он делал только добро.

Мы брали этот город над Днестром,
Тут старая граница проходила.
Тут восемь чудищ – восемь дотов было.
Один теперь. Как память о былом.

В платьице ситцевом.
В кителе старом.
Перед фотографом мудрым предстали
мама с отцом. Молодые совсем...

Её зовут Фаина Таусон.
Перед войной – в Одессе проживала.
Я помню, как она в сорок шестом
Мужской пиджак на рынке продавала.