Осунувшись, и сгорбясь, и унизясь,
Дома толпятся по очередям,
И нищеты жестокий катехизис
Твердит зима базарным площадям.

Там, под Бежецком, живёт
Одинокая берёза –
Тётя Тоня, счетовод
Прежде славного колхоза.

Вместилась жизни суть
В наказ отцовский сыну:
Почётны раны в грудь,
Позорны раны в спину.

Все ваши жизни – вас было четыреста,
Еще не обстрелянных фронтом ребят, –
Вместились в коротком приказе: «Выстоять»,
В приказе и клятве: «Ни шагу назад!»

Кем я был на войне?
Полузрячим посланцем из тыла,
Забракованный напрочно всеми врачами земли.
Только песня моя с батальоном в атаку ходила

Сыновья, стали старше вы павших отцов.
Потому что на марше – любой из бойцов,
Потому что привалы годам не даны.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

Не пришлось мне свидеться с дедом,
фотокарточка ни при чём.
Он ушёл в сорок пятом,
победном...

Мы залегли в бурьяне и в пыли.
Замолкла к ночи канонада.
И только пролетают журавли,
Курлыча грустно, к Сталинграду.

На улице с булыжной мостовой,
Где только деревянные дворы,
Постукивает палочкой слепой,
От шумной удаляясь детворы.

В огромном мире был я маленьким,
Но в сорок третьем вдруг подрос.
Сосед наш старенькие валенки
И полушубок свой принёс.

Здесь всё до мелочи знакомо:
И каждый спуск, и каждый плес,
И этот шепот возле дома
Слегка стареющих берез.

…А под конец, улыбки не тая,
Ты скажешь мне:
«Да ты ж войны не видел…»
И бросит в дрожь...

Как я забуду о войне,
Когда она сидит во мне?
Друзья, которых я зарыл,
Навек в меня вошли,

Воображение уносит
Туда, где в хоре строгих сосен
Одна, как лира, запоёт.
Ах, ствол двойной, хмельной, багряный...

Лошадей уважаю
За то, что они воевали,
Что и их, как и нас,
На дорогах войны убивали.