Принесу, войдя не постучав,
Запах дыма, горький привкус пота.
Скинешь ватник с хрупкого плеча:
Покрасивей быть тебе охота.

Метели вой. Раздолие зимы.
Бескрайние заснеженные дали.
Нет, с нетерпением таких морозов мы,
Наверно, никогда не ждали.

Без вести пропавший,
Занесённый в смерть,
Шёл на голос пашен,
Доедая снедь.

И к небу поднял я глаза,
Его разглядывая вроде, –
Неловко было при народе,
Чтобы текла из них слеза.

Когда тебя бессонной ночью
Снарядный визг в окоп швырнет,
И ты поймешь, что жизнь короче,
Чем южной звездочки полет, –

Лежит земля, от зноя бурая,
И молит небо: напои!
Донетчина, как перед бурею,
Молчит, предчувствуя бои.

Городок провинциальный,
Летняя жара.
На площадке танцевальной
Музыка с утра.

В прифронтовой испуганной тиши,
В остекленевшей от мороза рани,
Старухам помогая, – малыши,
Мы в белый березняк тащили сани.

Тише ласточки – резвые птицы,
Тише, май, наполняй небосклон,
Потому что мой мальчик в ресницах
Держит детства последнего сон.

Пули, которые посланы мной,
не возвращаются из полета,
Очереди пулемета режут под корень траву.
Я сплю, положив голову на синявинские болота

Послевоенная школа.
Класс до отказа набит.
Дивная сила глагола
Юные души знобит.

Мы брали этот город над Днестром,
Тут старая граница проходила.
Тут восемь чудищ – восемь дотов было.
Один теперь. Как память о былом.

Как вспомню, грудь сожмёт до боли,
Я видел это только раз:
Горело жито в летнем поле,
А хлеба не было у нас.

Послевоенные вокзалы!
Исчадье нищеты и зла.
Всю голытьбу страна свезла
В их переполненные залы.

Век двадцатый, век железный,
Век военный, век седой!
Старина уже болезный –
Все кричат, что молодой…