Октябрь. И, ночью нарастая,
Совсем не летняя, не та,
Ползет осенняя, густая,
Обманчивая темнота.

Я не забуду, как сказанье,
пустую сцену, где в пыли
саперы с красными глазами
безмолвно щупами вели.

Занесло судьбою в третий батальон
Старенький коломенский усталый патефон.
Пел нам на привалах у чужих дорог
Трогательный девичий печальный голосок:

Теперь, когда настала тишина,
Все громче голос совести пытливой.
Над вереском, над лесом, над заливом
Звенит, звенит тончайшая струна.

А солдаты на фронте плакали?
Вопрос сына
В бою солдатам не до слез.
Они их в сердце где-то прячут.

Палила Мотовилиха из пушек.
Бывало, как концерт свой заведёт,
Из цеха выбегали мы послушать:
Царица артиллерии поёт!

Нет праздничной окраски у войны –
Ее глаза огнем опалены,
Ее поля свинцом напоены,
От крови реки все ее – красны.

Для него не забрезжит рассвет,
Солнце ласковым взглядом его не окинет
И не скажет сосед, подавая кисет:
– Закури, Евдокимыч!

Возле хаты твоей сосновой –
В серых скатках, в ремнях солдаты.
Повстречай ты их добрым словом
И попотчуй их, чем богата.

Отбить у немцев маленький квартал –
Таков приказ. Он ясен был и краток.
Но легче было б перегрызть металл,
Чем сделать под огнём шагов десяток.

Я – Память.
Мне время подвластно.
От самого светлого дня
до самого тёмного часа
я – Память...

Все, что носил я на войне, сносилось.
Куда девалось – неизвестно мне…
Одна ты, плащ-палатка, сохранилась,
Осталась, словно память о войне.

Я тороплюсь меж черными домами,
Проводником мне служит неба клок.
Я захожу в убежище… Огнями
Сверкающими залит потолок.

Сорок пульманов с пломбами
На вокзале ночном.
Сорок пульманов с бомбами
Заметает снежком.

Мать моя, Наталья Тихоновна, – русская.
Батя, Фёдор, – русский, до конца, как есть.
Деде погиб в Отечественную под Руссою,
Мишкой и назвали в дедову честь.