Наши пушки вновь заговорили,
Пробил час. Мы выступили в бой!
Мерно лаг отсчитывает мили,
Чайки вьются низко над водой.

«Я полюбил тебя, взглянув в твои глаза,
И в мире с той поры светло мне только с ними.
Волну несет поток, и молнию – гроза,
А я твержу твое коротенькое имя».

Я из чёрного теста, из пепла войны,
И стихи мои, как погорельцы, грустны.
Лишь закрою глаза, и опять я – малец,
В неокрепшее темечко метит свинец.

Войну позабыл. Словно не был
На этой войне никогда,
И не открывалось мне небо
Господним порогом суда.

Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,
Мы в смертный бой идем за честь родной страны.
Пылают города, охваченные дымом,
Гремит в седых лесах суровый бог войны.

Меж Доном и Хопром*
Мне довелось родиться…
Он виден, отчий дом,
Да солнышко садится...

Скажи мне, почему фронтовики молчат,
Когда военный подвиг превозносят,
Или невнятно что-нибудь мычат,
Когда об этом их другие просят?

Послевоенная Москва
Дышала воздухом удачи,
И грабежа, и воровства –
Всё было так, а не иначе.

Немало видел я могил
С надгробьями недорогими.
Одни я сам устало рыл,
Стоял, склонившись, над другими.

Пришлось им пробить леденящую вьюгу
Путем, где другие пройти не решались,
Но руки они протянули друг другу,
И легче на трудном пути им дышалось.

…А прошёл только год, лишь один.
Только дверь распахнуло бедою –
Смолкло детство за далью глухою.
Вот задену ту ветвь головою,
Что обрушится снегом седин.

У меня судьба совсем другая –
Я родную землю берегу.
И, своих друзей освобождая,
Бью прямой наводкой по врагу.

Деревня Кобона на Ладожском озере,
Рыбацкие снасти, черника в лесу…
Там мама, девчонкою русоволосою,
Встречала семнадцатую весну.

Был день. Был предвесенний день.
Один из дней войны жестокой.
Сбив шапку снега, сел на пень
боец, мальчишка в недалёком.

На вековой прибрежной глыбе,
Где бьет упругая волна,
Штыком, ножом ли кто-то выбил
Людей советских имена.