Берлин наутро не был тихим,
Как мир истерзанный хотел.
Не верилось, что солнца блики
В немногих окнах, вдруг – прицел.

Вонзилось в память, как заноза:
Есть под Москвой одна береза
Необъяснимой красоты,
Глядит на Истру с высоты.

Еще недавно дым змеился над трубой,
Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята…
За этот детский труп в траве перед избой
Любая казнь – дешевая расплата!

На фронте отец. Обезлюдел аул.
Далёких сражений доносится гул.
Груз тяжкой работы лёг маме на плечи,
А он бы и плечи мужчины пригнул.

Вернуться в то время, когда ещё живы
Родители, бабушка. Горкою – сливы
С надтреснутой кожицей в центре стола.
Вернуться…

Я просыпаюсь. В окнах тьма,
К стеклу прилипла прядь мороза…
И вяжет варежки зима
Продрогшим на ветру березам.

Напасти нет страшнее, чем война.
Проклятия заслуживают войны.
Была война страшна, но нас она
Учила жить и умирать достойно.

Как будто лишь сейчас взошла
На пьедестал – не эшафот.
И небо синева зажгла,
И свежий ветер волос рвет.

Где они, военные дороги?
Отвечаем – пройдены в былом.
Громогласно подводя итоги,
Сели и пируем за столом.

Присмирело море Баренца,
Ночь над берегом тиха.
За скалой в сторонке варится
Краснофлотская уха.

Прижав в асфальту цепь пехоты,
Срывая боевой успех,
Прицельно били пулеметы
С собора, что был выше всех.

Кадровик протянул мне листок, завершая беседу:
«Напишите…»
Я не уместил на листке!
У тебя покороче: «За отвагу» да «За Победу»...

Если я на поле ратном,
Испустив предсмертный стон,
Упаду в огне закатном
Вражьей пулею сражён,

Ударило. Стон в горле
Остановился. Смерть.
И пальцы, словно корни,
Впились в земную твердь.

Это было так давно,
Но и нынче не забылось.
Наступала, как в кино,
Злая сила, вражья сила.