Коптилки мигающий пламень.
Мы с Диккенсом в доме одни.
Во мраке горят перед нами
больших ожиданий огни.

Срезал ветер последние листья.
Задержу на рябине свой взгляд –
Как трагически красные кисти
На заснеженном фоне горят!

Дед шил шапки и пел песни.
А я сидел на столе и ел картошку.
Пахло кожей и тёплым мехом.
А на стене висела карта мира.

...В сорок шестом мы с бабкой побирались. Голод
шагал Тамбовщиной, спускался по Хопру***.
А впереди него бежали вошь и крысы. Мы – за ними:
подальше от Русанова****, от скрежета проклятых
крупорушек*****...

А жизнь оказалась незряшной
Моя и твоя, и его,
Который сражался бесстрашно,
Не зная про жизнь ничего.

Его из пепла воскресили,
И вновь готов к походу он.
Спят воины в полях России.
Из них никто не воскрешен.

Бронебойным снарядом
Разбитый в упор лобовик,
Длинноствольная пушка
Глядит немигающим взглядом

Ах, обелиски, обелиски –
Суровый жизни алфавит…
Читаю траурные списки:
За каждым именем – убит.

Сорок шесть Тюленевых в окру́ге
Защищают Родину мою.
Сорок шесть царя-грузина слуги,
Я их всех по ликам узнаю.

Зло рисовалось мне по сказкам.
Затем наказанный злодей
Запоминался тёмной краской
И был похожим на людей

Глухая, тихая деревня.
Здесь так далеко до войны.
Кругом зеленые деревья,
Кругом так много тишины.

Вдруг под небом апрельским высоким –
Или это обманчивый сон? –
Журавли показались с востока,
Будто парус средь стонущих волн.

Наш просёлок бойцы-пешеходы
Утоптали за горькие годы.
Шли туда, где орудий раскаты,
По нему в сорок первом солдаты.

Отзовитесь!
Отзовитесь!
Отзовитесь!
Этот крик опять...

Вот и всё… Де-факто ли, де-фитнес –
Запоздалой свадьбе всё равно.
Тамада пытался убедить нас
В том, что жизнь закончилась давно...