Идем мы скрытно, без огней.
Пыхтит машина, и одно
Твердит как будто кто-то в ней:
«Давным-давно. Давным-давно».

Мне однажды наподдали –
И всерьёз, а не слегка, –
Что я дедовы медали
Утащил из сундука.

Когда, изранена стократ,
Сама земля горела,
Когда фашисты в Сталинград
Рвались остервенело,

Как ты живешь, мой мальчик золотой?
Мы так давно не виделись с тобой!
Прочти мое письмо, и ты узнаешь
О нашей трудной жизни фронтовой.

Я родился для песен в непесенный полдень России.
Тяжело дозревали намокшие в ливень хлеба.
И крестьянские вдовы в несжатых полях голосили
и ссыпали зерно в непроветренные погреба.

Что мы пережили, расскажет историк,
Был сон наш тревожен, и хлеб наш был горек.
Да что там! Сравненья вовек не найти,
Чтоб путь описать, что пришлось нам пройти!

Как, память сердца, ты упряма!
И возвращаются бои,
И шепчут исступленно: «Мама…» –
В санбатах сверстники мои.

На этих могилах не розы –
Цветы луговые растут,
Да строем солдатским берёзы
Героев покой стерегут.

И тёмен хлеб под хрусткой тонкой коркой,
Ржаные ломти нынче на столе
Темны, как обожжённые пригорки,
Припавшие к невыжженной земле.

Улетели луга,
Улетели сады и леса…
И в колодезной мгле
Холода голубые стояли.

Вспомните, ребята, поколение людей
В кепках довоенного покроя.
Нас они любили,
За руку водили...

Молчаливые птицы летят
Над могилами павших солдат.
Вся изрыта, в воронках земля.
Тихо, тихо шумят тополя…

Мы город разбомбленный оставляли,
Где с материнским молоком впитали:
Нам правота завещана от века,
И в ней – несокрушимость человека.

Еще той ночью игры снились детям,
Но грозным ревом, не пустой игрой,
Ночное небо взрезав на рассвете,
Шли самолеты на восток. Их строй

Сказал отец однажды хмуро:
«Нам жить с прохладцей не с руки…
Есть окололитература,
Есть околофронтовики…»...