Когда тебе придется в жизни круто –
Любовь изменит, отойдут друзья
И, кажется, прихлынет та минута,
Перед которой выстоять нельзя, –

Все наградные досланы, наверно.
Все ордена надеты как один…
Немного меньше их за сорок первый,
А больше за Варшаву и Берлин.

Погиб? Нет, лжив рассказ!
Не мог он умереть!
В сраженье столько раз
Одолевал он смерть…

Красны, скучны, нервозны крыши,
Нелёгок, мрачен звукоряд.
Ну хоть убей, а мне б не слышать,
Как на немецком говорят.

Пусть проявится мне побережье Нормандии,
где с волною прибоя прошла мировая война –
и скелеты люфтваффе* на песке, и медальные
старики из маки в кинохронике сна.

Парил в небе коршун, как праздничный Бог,
Белела дорога средь желтых хлебов.
Она, полевая, коня веселила,
По мостику, бричкой гремя, проходила.

Я хочу, чтобы встретились совесть и память
И была тишина на планете такая,
Чтоб услышали люди, как вечное пламя
Имена безымянных читает, вздыхая.

Небо звёздами прошито,
Как наградами мундир.
У разбитого корыта
Дремлет бывший командир.

Я голову свою высоко нес,
Но вот пора настала ей склониться:
Едва я только «Здравствуй!» произнес,
Как слово «Хуш!»* должно произноситься.

Треснул лёд, и кто-то взвизгнул,
И полуторка – под лёд…
Для одних – Дорога жизни,
Для других – наоборот.

Мы стали бронзой, мы живые,
Вся боль земли вселилась в нас,
Глаза – что щели смотровые,
Нам не зажмурить строгих глаз.

Даже шальные птицы
не пели тогда в июне,
Лишь гнулись буйные травы
под тяжестью утренних рос.

Не ставь мне, друг, в вину,
Что голос печален мой:
Я песню о тех пою,
Кто не пришел домой.

Что в нём бравого, в дяде Васе?
Вон как гнёт его радикулит!
Он едва до скамейки добрался
И, на солнышке греясь, сидит.

Я много лет живу и думаю,
До боли душу теребя,
Что, может, кто-нибудь судьбу мою,
Что, верно, кто-нибудь беду мою