Я знаю чёрно-белую войну,
Я помню чёрно-белую блокаду
По чёрно-белым хроникальным кадрам.
И вы не ставьте это мне в вину...

Ровесники навечно юных,
Смерть повидавшие стократ,
Теперь на праздничных трибунах,
Как небожители, стоят.

Руку друга буду пожимать –
Сверстника культя в шрамах…
Палата «минёров» из всех палат
Одна марганцовкой и порохом пахнет.

Обдает рубеж свинцовым ветром.
Выбоины. Щели. Головни.
До нее каких-нибудь сто метров,
А поди, попробуй, зачерпни!

У костра сидели мы, и тихо
Палкой ворошил я угольки.
Белая, с прожилками гречиха
Полоскалась около реки.

Сраженья нас к тебе все ближе подводили,
Напиток огневой мы пили из ковша…
Так нежно имя мы твое произносили,
Что осыпанье роз в нем слышала душа.

Отец дошёл до Кёнигсберга*.
Пал Кёнигсберг.
Была жестокой перестрелка
И колок снег.

В седине холодной, не в печали,
на виду, да счастьем обойдён…
Но светлы, отец, твои медали,
слышу с детства этот перезвон.

Базар енакиевский*. Год 46-й.
Базар кричит, волнуется, хохочет –
на крышу залетел горластый кочет,
его достать пытаются шестом.

Военный год. Зима в Чебаркуле*.
Военный хлеб пайковый на столе.
Ну до чего он вкусен был и свеж!
Казалось, сразу полбуханки съешь.

Накануне конца той великой войны
Были вешние звезды видны – не видны
За белесою дымкою ночи.
В полусне бормотал настороженный дом,

Достал он щербатую линзу
И луч обратил в карандаш:
Фанеры квадрат задымился,
И выжегся – вот он – пейзаж.

Я видел:
он бежал – спасал себя.
Конечно, у него была семья.
И жизнь – одна.

Блины не выходили комом –
В те годы не было муки,
И, как закрытые райкомы,
Молчали в сёлах старики.

Бороновали женщины поле –
Намертво в бороны их впрягли.
Стернёю ноги свои кололи.
А следом враги-конвоиры шли.