Никак не вспомню,
Есть ли в Орске церковь?
Дымил завод, трамвай спешил, звеня,
В посёлок Никель из кварталов центра…

Орудия войны сданы в металлолом,
А память – стонет, стонет, стонет…
Нет, не смахнуть небрежно рукавом
Слезу, застывшую в бетоне.

Так в древние бывало времена –
Заплачет беззащитная жена:
«Мужчина! Муж! Лишь в доблести твоей –
Спасенье жизни – нашей и детей!»

Часто смерти в глаза
Мы умели взглянуть.
И ничто нас назад
Не могло повернуть.

От многих радостей отвык,
Но не сдаётся дед, бодрится,
Сто грамм заветных фронтовых
Он может превратить и в триста.

В бронзе на черном мраморе
Сидит Айвазовский с палитрою
И пристально смотрит на море,
Недавно гремевшее битвою.

Нет праздничной окраски у войны –
Ее глаза огнем опалены,
Ее поля свинцом напоены,
От крови реки все ее – красны.

С пулей в сердце я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.

Под бой часов застыла наготове,
как занавес, туманная стена.
Уже без привкуса живой, родимой крови
становится Историей война.

Москва, как мать, нас провожала в бой
В день Октября. Не таял снег на лицах.
Нет у Москвы других – и мы собой
Закрыть должны все подступы к столице.

Я, ровесник Победы, сегодня к ненастной године,
К высочайшему часу в твоей прокалённой судьбе
обращаюсь, отец мой.
И запах июньской полыни
пропитал эти строки и думы мои о тебе.

В полночь Невский проспект
стал безлюден, как снежное поле,
Заметают снега у заставы кирпич баррикад,
И гудит за окном настороженный, близкий до боли

Рисуют мальчики войну,
Рисуют танки и «катюши».
Висят во всю листа длину
Снаряды жёлтые, как груши.

Руку
притянув
к бедру
потуже

Моих друзей негромкие дела –
Следы давнишние
На партизанских тропах.
И всполохи берёзок на окопах...