Выходит она из-под Нарвских ворот*
И, грозно клубясь, всё на запад идет.
Проходит прибрежье, родные леса,
Над ней золотятся зарей небеса.

В город переехал дядя Яков.
Вновь с бессонницею до утра одни…
Корни перерублены. Однако
Даже мёртвые болят они.

Что я помню о своём соседе?
Погляжу, бывало, из окна:
С топором, пилою дядя Федя
Во дворе маячит дотемна.

Жива ли няня-красотуля?
Я нашу карточку храню:
Стою в фуражечке на стуле,
Я с книгой Сталина стою.

Ах, суд потомков! Он, понятно, прав.
Суд с высоты, чтоб в мелочах не мешкать,
Где в том числе и я, к земле припав,
Судьбу свою прикинул в перебежке.

Ласточки на бреющем полете
Задевают тихую траву.
Я не знаю, как вы все живете, –
Здесь я очень буднично живу.

Век двадцатый, век железный,
Век военный, век седой!
Старина уже болезный –
Все кричат, что молодой…

Только лишь солнце зашло –
Сумерки враз наступили
И захлестнули село,
Черной водой затопили.

Они хотят убить наш день грядущий
И подчинить своей жестокой цели,
Сжечь все, чем жив наш дух, от века сущий,
Они б и солнце потушить хотели.

Это будет длиться без конца,
Все, что есть на этом свете, годы…
Провожаю я на фронт отца,
А отец стоит и не уходит.

– Чего ты, старик, над водою стоишь,
И машешь веслом, и тревожно молчишь?
– Стою, поджидаю родные полки.
Я Кий, перевозчик с пленённой реки.

Прихрамывая, в класс холодный
Вошёл он в кителе морском,
Журнал прикинул на ладони
И поздоровался баском.

Вёдра, веники, пелёнки –
Мир барачный…
Где расту я, тонкий, звонкий
И прозрачный.

Забыть ли мне, как под Смоленском
Артиллеристы наши впрямь
Вцепились в землю. И – ни с места! –
Хотя и немец был упрям.

Войну и детство вместе нам вручили.
И я теперь той горькой правдой горд,
Что самым первым песням нас учили
Солдаты, уходящие на фронт.