Кружилась в поле злая осень,
Летела поздняя листва…
Их было только двадцать восемь,
Но за спиной у них Москва.

Старик не спешил – всё уже позади,
И взор его занят был далью.
И орден висел на тщедушной груди,
Краснел потемневшей эмалью.

Идем из-под Замброва шляхом.
Попутные сосны скрипят.
Зарницы отваги и страха
Над бедственной Ломжей искрят.

Летели снежные медлительные хлопья,
Ложились стаей шумных легких ос…
Вдруг почтальон в холодные окопы
Твое письмо желанное принес.

Отбесились метели, отвыли,
отлеглись по российским оврагам
в ожиданье – вот взбродится брага
по стволам да по склонам ковыльим...

У моста был немец похоронен.
Был отрыт. Куда-то увезён.
И никто не кинулся в погоню,
Не устроил немцу похорон.

Солдат увозят поезда,
и многих – навсегда…
Идут двухосные вагоны
в сырую даль по сентябрю.

Мне довелось в составе войска
Пройти румынские поля
И у советского посольства
Сменять охрану короля.

В его зрачок, как будто в дом просторный,
Входили сосны, тучи, плес озерный.
Косая тень вороньего крыла
С размаху глаз делила пополам.

Нет длиннее солдатских дорог.
Нет труднее солдатских дорог.
Погляди на любую былую –
Всё окопы лежат поперек.

Облака уходят,
Город обстреляв, –
В нашем огороде
Мокрая земля.

Не ради славы, чтоб историк
писал трактаты обо мне,
провёл я – труд был этот горек! –
четыре года на войне.

Невысок мой отец, да и друг его тоже.
Сединой и судьбой друг на друга похожи.
Сыновья – мы повыше, светлее лицом.
Но каким бы высоким и светлым я ни был...

Шёл первый год послевоенный,
И был ещё несытым он.
Я помню:
В Сатке немцев пленных
Работал целый батальон.