Это было у села Износки, –
Враг терял орудья и повозки,
Эшелон пылал на полустанке,
Стыли перевернутые танки.

Гудит под ногами
Чужая земля.
Шумят под ветрами
Чужие поля.

Пополам на железном колене войны
Сорок первый был год переломан...
Всюду станции серых шинелей полны
И зеленый дают эшелонам.

Война, война! Нет памяти больней.
Давно траншеи стянуты рубцами.
Но до сих пор стихи кричат о ней,
Кострами смерти пытанные сами.

Я вернусь к тебе, моя Россия,
Через бури, смертью смерть поправ.
Чтоб просторы видеть голубые,
Слышать шум лесов и шелест трав,

Двенадцать молча ушли с бугра:
Сила, мол, ломит силу…
Сказал тринадцатый: «нет, не пора!»
И лег один к «максиму».

Это все на нотной бумаге:
Свист и грохот свинцовой вьюги,
Тяжкий шелест поникших флагов
Над могилой лучшего друга,

В зеленя – щекой небритой,
Весь в мазуте и в пыли,
Крепко спал он, как убитый,
На груди своей земли.

Я этого парня запомнил навек –
В выцветшей гимнастёрке,
С суровою складкой набрякших век,
С морщинкой в межбровье горькой.

Много верст на нем уже покрыто –
На зеленом быстром «шевроле».
Ночевать мы будем за Тильзитом*,
На немецкой, на чужой земле.

Нам снится не то, что хочется нам, –
Нам снится то, что хочется снам.
На нас до сих пор военные сны,
Как пулеметы, наведены.

На краю воронки от разрыва бомбы
Утром я подснежник голубой сорвал.
Мне бы его бросить, позабыть о нем бы,
Но о чем-то близком он напоминал.

Трёхрядка на полустанке
В полуголодной стране…
Судачат меха тальянки,
Рассказывают о войне.

Мы познакомились пятнадцать лет назад.
На вид он всё такой же – не стареет.
По-прежнему лучист и молод взгляд,
По-прежнему усов мой друг не бреет.

Есть на самом западе России
Сердцем устремлённый на восток
Под дождями Балтики косыми
Маленький военный городок.