Земля, исхоженная с детства,
В сто раз дороже мне других.
Она великое наследство
Дедов и прадедов моих.

Бескрайной гладью снеговою,
Свершив последний свой обход,
Увенчан славой боевою,
Уходит в вечность старый год.

К утру отгремела бомбежка,
И вновь оживился вокзал.
Матрос на корявой гармошке
«Раскинулось море…» играл.

Очень мало осталось в памяти…
В небе голуби, как клинки.
Только тополь в зелёном пламени
Да крутые изгибы реки.

Завдетсадом – сонная русалка –
нам однажды всыпала сполна,
услыхав, как мы вздыхали:
«Жалко,
что без нас закончилась война».

По весне, расправившей свой вымпел,
По росе обильной, спозаранку,
Трактор он на то же поле вывел,
Что когда-то бороздил на танке.

Мне в белые ночи не хочется спать,
Колотится сердце в тревоге,
И я вспоминаю опять и опять
Свои фронтовые дороги.

Со сверстниками, как на грех,
Досада и надсад…
Но я один из них – из тех,
Кто тридцать лет назад...

Умирают солдаты
Весною от ран,
Когда солнце стучится
В окно по утрам.

В апельсиновом соке заката
Солнце тонет за кромкой лесной.
Жизнь оборвана. Нет вам возврата
В чёрный, кровью отравленный зной.

Листая старые газеты,
вглядись, и ты увидишь вдруг
громады первых пятилеток
и вены материнских рук.

Я помню день осенний, мглистый
И тот земной свинцовый град,
Как бомбы сыпали фашисты
На неприступный Сталинград.

В деревушке, в глуши Красноярского края,
Где нашли мы ночлег, заблудившись в ночи,
Где хозяйка нас потчевала караваем,
Прямо вынутым с пода русской печи...

Руена* – лестницы, лестницы, лестницы
Лестниц на тот свет.
Вихрь подметает ступени пустынные.
Стен и дверей нет.

«Расстрелянный фашистами…»
«Расстрелянный…»
Их больше, чем мемориальных досок
На улицах твоих, Варшава,