Кресты и гранитные стелы,
Часовни простой куполок.
Немецкая строгость,
А в целом –
Уютный вполне уголок.

Попал под пули взвод
У жаркой переправы,
И, раненный в живот,
Упал солдат на травы.

Бабка верила,
Дед – не верил.
Бабка в пост –
На воде и хлебе...

Мы чуть не сутки без просыпу
В траншее спали у Днепра…
А немец сыпал, немец сыпал,
Воронки рыл у переправ.

Отчизна! Я всегда тебя любил.
Но в юности, назвав себя поэтом,
Подчас не в меру многословным был, –
Не осуждай, прости меня за это.

Разрядив наганы, автоматы
И себе устроив выходной,
Расписались русские солдаты
На Рейхстаге – и ушли домой.

В глазах – обоз,
в ушах – обоз.
И плач как скрип.
И скрип как плач.

В то апрельское утро на дороге австрийской
В сорок пятом, расплатном, году
Я сказал, что победа, наверное, близко,
Ты ответил, помедлив: «А я не дойду».

Когда весна надрежет почки
И робко выглянет листва,
Пробьются памятные строчки,
Взойдут забытые слова...

Февраль. Лютуют холода.
В узорах окна от мороза.
Звенит промёрзшая берёза...
И трескотня, и грохот льда.

Износилось тело, как рубаха.
И в чём только держится душа?
Но гляди-ка, как старик без страха
Смотрит в небо, жадно, не дыша.

В магазине лежит.
И раскиданы руки.
А из сумки бежит
Молоко, что для внука.

С пьедесталов стволами в небо
Смотрят славные пушки и танки…
Я бы вымахал памятник Хлебу,
Нашей русской ржаной буханке.

Ты со мной прошла дорог немало,
Нас пекла жара, секла метель.
Ты меня в походах согревала,
В битвах от врага маскировала

Дождь со щебнем играет в классы.
Воробьи воруют макуху.
Я черчу отчаянно красным
43-го чёрный угол.