Понтоны шли по вспененному Бугу,
От пуль кипел он. В грохоте пальбы
Ракеты в небо вскидывали дуги,
И ночь, казалось, встала на дыбы!

Кружится пепел, точно стая галок.
Берлин горит, и вот уже в ночи
Стоит Рейхстаг угрюмо, как огарок
Почти погаснувшей свечи.

Мне кажется сейчас, что знаю я
Всех, кто живет в моей большой стране.
Я знаю их в лицо, я знаю голос их.
Я подойду к окну – и слышу далеко,

Мы жизнь начинали с обмоток,
С холодной еды в котелке,
С жестокого быта пехоты,
Зарытой в Копай-городке.

Такие – однако – нам выпали судьбы –
Что – скуден наш добрый язык –
И немощны скрипки-литавры и трубы –
Чтоб Истины образ возник...

В обороне, у брошенных сел,
Средь несжатого хлеба да кочек
Он на бруствере тихо расцвел –
Голубой полевой василечек.

Покури на крыльце «Цитадели»,
Может быть, потому подшофе:
Там, где пули смертельно свистели,
Бард Аксёнов и, в общем, кафе.

Это мы – отец и мама,
Это мы – сестра и брат,
Едем долго
И упрямо
В разбомблённый Сталинград.

Голодраной пацанвой
Нам плеснула в души радость:
С фронта объявилась сладость –
Сахар белый комковой.

Германия. Сорок пятый год.
Над Крайцбургом – белые простыни.
Как в саване город. Он пуст и мертв.
Домов почернели остовы.

Первый день моей войны –
В сорок первом, под Смоленском,
В артдивизионе Н-ском,
Вижу не со стороны.

Не израненный и не калека,
И собою доволен вполне.
Но присмотришься – тень человека.
Человек на прошедшей войне.

В начальную школу в Покровку
Я шёл в сорок пятом году
С холщовою сумкой-обновкой.
В запущенном барском саду...

Для родных мы погибли геройски давно,
Жизнь бывает страшнее катарсиса,
Подарили хирурги невольно нам «дно»
На объекте без почты и адреса.

Бабка верила,
Дед – не верил.
Бабка в пост –
На воде и хлебе...