Пуля дёрнула за полу,
Осень тлела, хмелем повитая.
Дай-ка, думаю, запою,
Отличу себя от убитого!

«Прилетели бы жаворонки,
а вёснушка будет», –
Говаривала бабушка.
И снова принималась за своё.

Когда-нибудь (никто не знает даты)
Проводят поседевшие сыны
И вся страна в последний путь солдата –
Последнего участника войны.

К фронтовой полосе эшелон приближался.
В маскировке, в зеленом убранстве ветвей.
Мне при виде его давний Троицын день вспоминался,
Летний праздник деревни моей.

Сельсовет послевоенный!
Пламя памятных годов…
Тут огонь семилинейный
жгли до третьих петухов.

Фотограф немой
Над портретом колдует.
Он ретушь кладёт,
Исправляя лицо...

Умолк фугас. Прошла беда.
Как будто в первый раз увидел
Развалины и города,
Проходит воин и строитель.

Лицом уткнувшись в жёсткий ворс шинели,
Застыла мать,
отчаянья полна.
Так в русских сёлах горевать умели...

«Командира убило утром
и нелепо, на первый взгляд:
люк открыл на одну минуту –
и шальной подгадал снаряд.

Какой-то гул плывет над нами
и нарастает всё сильней…
Перекликается с громами
огонь зенитных батарей.

Смотрю, как бабка молится,
Поклоны низко бьёт.
Святая Богородица.
Потресканный киот.

Подумать только! Шел двадцатый век,
Казалось, мир бы должен стать мудрее,
Чем раньше был! Но вот на речке Шпрее
Под мостом объявился человек.

В доме окна на южную сторону –
Виден солнца закат и восход.
Только в доме пустом и просторном
Лишь старик со старушкой живёт.

Есть такие Мекензиевы горы –
Окольцовывают мой город.
Через них к Севастополю едешь.
И проедешь порой, не заметишь.

К началу Второй мировой
Мы в школу ещё не ходили.
На станцию по мостовой,
Окутанный облаком пыли...