Проснулись, курим, седой
Дым гоним прочь от глаз.
У каждого под головой
В траве – противогаз.

Когда, прошедший всю войну,
Седой, глазами молодыми
Он молча взглянет на жену
И медленно бокал поднимет,

Гляжу на давнишнее фото:
Подтянутый, бравый, худой,
Снимавшийся в маршевой роте, –
Какой же я был молодой!

Превратна ты, судьба фронтовиков.
Одни в своём преуспевают деле,
Других, бывает, держишь в чёрном теле –
Без орденов, без званий, без чинов.

Я родине моей не изменял.
Безрадостной полынью переполнясь,
Я убивался с ней в глухую полночь,
Но родине во тьме не изменял.

В большом платке,
повязанном наспех
поверх смешной шапчонки с помпонами,
она сидела на жёсткой насыпи...

У костра пехотного полка
Грелась и дымила вся Россия.
– Нет ли среди вас, друзья, – спросил я, –
С лужским самосадом земляка? –

Как пелось в теплушках у печек,
Пред пёстрой толпой площадной!
«Я был батальонный разведчик,
А он – писаришка штабной»*.

Мать или родина? Кто милей?
Праздный вопрос для умных людей.
Обе дарят молоко и мед,
Обе вскормили нас грудью своей.

Помню детство: река широка,
Мать приносит шугу ледяную,
Мы уже не семья рыбака,
Мы крестьяне в годину иную.

Про жизнь и смерть.
Ущелья пахли дымом,
Он уцелел – один из двадцати.
И, прозванный стократ «неуловимым»...

Распласталась пехота средь чёрных аллей,
Плачут пеплом сожжённые вязы…
Никогда не забыть мне смоленских полей,
Мёртвых окон разрушенной Вязьмы*.

Был ты ранен в жестоком бою,
В жестокой сражен борьбе,
Твой друг разорвет рубаху свою,
Твой друг перевяжет рану свою,

Давнее детство, рассказывай,
Как целый день напролёт
Девочка в городе Глазове
Взрослые песни поёт.

Прости, не знаю, как тебя зовут,
Мой друг далекий, раненый боец.
Пишу тебе от множества сердец,
Что в лад с тобою бьются и живут.