Помнишь, это было в сорок пятом:
Целый мир Победою дышал…
Не мальчишкой – боевым солдатом
Я груди твоей тогда припал.

Седой военный входит подбоченясь
В штабной вагон, исписанный мелком.
Рыжебородый тощий ополченец
По слякоти шагает босиком.

Его из пепла воскресили,
И вновь готов к походу он.
Спят воины в полях России.
Из них никто не воскрешен.

Смертельно раненный, без сил,
приплыл с той стороны Баксана.
Он многим жизнь укоротил
из неприятельского стана.

Батюшка, это не чудо-синица –
Это хвостатая дерзкая птица
Клювом ударила. Вдребезг стекло.
Сколько из дому тепла утекло!

Идём к Чжамбею**, облекаясь
в пустыни пепельную сушь,
от вечной спячки поднимая
никем не тронутую глушь.

Дни мужества и подвигов настали:
В опасности родные берега…
Всю силу гнева, ярости и стали
Обрушим беспощадно на врага!

Мы должны это сделать, люди, –
Рассказать о фашистской челяди,
Чтобы мир – тот, где нас не будет –
Знал, как нас истребляют нелюди.

От Смоленска до Брянска
Путь наш лёг по весне.
По могиле по братской
Здесь на каждой версте.

Ты большое счастье наше застишь.
Стой теперь с поникшей головой!..
Нашу жизнь, распахнутую настежь,
Не засеять сорною травой.

Усеяны поля, дороги, тропы
Горячим пеплом, грудами костей…
Сюда вели пути со всей Европы,
Обратно людям не было путей.

Одни её встречали у Рейхстага
И расписались на его стене.
Других цветами осыпала Прага,
И знали все: пришёл конец войне.

Столь едины мы не были с ним никогда.
Тонны пепла над городом.
Враг у ворот.
Города…

Помню: смертно пить охота,
Даже тень – и та печёт.
Я по очереди сотый
За водой, что не течёт.

Когда метет во все широты
Мужское злое «душу – мать!..»,
Никто распластанную роту
Не может с наледи поднять.