Идем. Осталось нас немного,
У многих посохи в руках,
Из огнеметного былого
Я связь тяну строкой стиха.

Берет начало сорок пятый,
И мы – за Одером-рекой*,
И до конца войны проклятой,
Как говорят, подать рукой.

Он падал с ощущением вины
за миг до окончания войны.
От Волги до Берлина долог путь, –
он все прошел, но смерть не обмануть.

Обрубка стали: гулкий звон чеканки,
багровый дым
и пыль – не продохнуть;
в литейном жарко...

Мы выбирали берёзы прямые,
стройные в нашей весенней долине,
глядя на слезы деревьев немые,
с сердцем тяжёлым берёзы валили.

Как будто под ветер пустынной равнины,
Как будто под склон,
Несётся мой поезд,
А имя ему – эшелон.

В этот день еще по мутной Шпрее
Вражьи трупы вниз несла волна,
Но уже молчали батареи,
Над землей стояла тишина.

Прикована ко мне чужая слава
И держит крепче якорной цепи.
Мой старший брат погиб под Балаклавой*,
Осколок мины сердцем зацепив.

Под ивняком из мёрзлого болота
Дым ядовитый медленно ползёт.
У амбразуры вражеского дзота,
Закрыв собой немецкий пулемёт

За час перед рассветом – тишина.
Через окопы спящей обороны
Ползет туман, как молоком, до дна
Заполнив чаши бомбовых воронок.

Я спросил отца:
«Сколько, мол, убил?»
Он сказал в сердцах,
Будто гвоздь забил...

Обелисков в России много:
То на тропах лесных стоят,
То стоят при больших дорогах…
А под ними – солдаты спят.

Когда умолкнут навсегда
Орудий грозные раскаты,
Я приведу тебя сюда,
В свои подземные палаты.

Отдав поклон больнице, и палате,
И медсестре, отнянчившей меня,
Пришел я вновь на линию огня,
Где льется кровь моих отважных братьев.

Не верещит – замёрз сверчок,
До тёплых дней не отзовётся.
Наверно, поломал смычок,
А вот починит – и вернётся?