По большаку, в тяжёлых клубах пыли,
Шли торопливо к западу войска.
Мы у бойцов, что в речке воду пили,
Тихонько попросили табака.

Я пишу стихи не для славы –
Это суть моя в зоне смерти.
О несломленных и о слабых
Я пишу стихи кровью сердца.

Меня будят в ночи эшелоны.
Я бродил по вокзалам голодным.
В сорок третьем,
в солдатских теплушках,
Я впервые узнал об игрушках.

Мне не забыть тот стебель колкий,
что вышел в свет из глубины,
раздвинув ржавые осколки
едва умолкнувшей войны.

Помню. Год сорок пятый.
Осыпавшиеся траншеи.
Окопы. Мины на земле.
Поля не вспаханы.

Дон открылся за Ямáнью*,
Свет церквушки за рекой.
Еду к полю за стихами,
За нетронутой строкой.

На фронте мы не думали о нервах –
Война кроила землю под погост,
А из траншей бойцы в шинелях серых,
Бывало, поднимались в полный рост.

В траве некошеной – замученный ребенок.
Смерть не дала ему больших ресниц смежить.
И светлые глаза глядят как бы спросонок
На этот мир в цвету, где я остался жить.

Сорок пульманов с пломбами
На вокзале ночном.
Сорок пульманов с бомбами
Заметает снежком.

Час пришел. Загрохотала
Рыком яростного льва,
Ощетинилась и встала,
В вихре жаркого металла
В битву ринулась Нева…

Как позабыть весну мне ту,
Когда в ущельях узких
Вдвоем мы плыли на плоту
По Нижней по Тунгуске!

Я помню хлеб. Он черен был и липок –
Ржаной муки был грубоват помол.
Но расплывались лица от улыбок,
Когда буханку ставили на стол.

Где же, где та телега,
Что спасла мою быль?
Зимы ль скрыли под снегом,
Вся ль рассыпалась в пыль?..

Мама! Осень в дыму. Поскорее коня!
Вытри слезы – война повсюду.
Ветер шапку снял, он зовет меня
Вдаль, навстречу стальному гуду.

Моя бабушка была бабочкой.
Называл её так дед,
И садились они на лавочку,
И качали велосипед.