Над полями шумный трепет дня…
Солнце жарит – хоть пеки картошку!
Подгоняет бабушка коня:
– Ну, шагай, соколик, понемножку!

Я близ костров цыганских в дальней рощице
В ночном когда-то душу грел свою.
О, как мечтал я на Днепропетровщине
Легендой стать в моем степном краю!

Мы шли по снежной целине.
Он был последним на лыжне,
И легче всех ему идти
По проторенному пути.

Небо. Синее небо. Голубые цветы.
Влезть на облачко мне бы
да взглянуть с высоты
на родную долину...

Не забытый, не угасший
Тот день и нынче – как бы сон:
Вечерней улицею нашей
Идёт безмолвно почтальон.

Немецкий дот, застывший на опушке,
Колодина* исчезнувших болот.
Его, видать, не взяли наши пушки.
Не взяли пули.

Скатерть белая с темной каймой,
Три стакана, огурчики горкой:
– Толя, пей – это твой!
– Гриша, пей – это твой!

Здесь, в русском поле, средь лесов забытом,
Хранящем горечь бедственных годин,
Вмерзаю в эхо отгремевшей битвы,
Не зная войн, доживший до седин.

Я задорен, силён, крепко пахну вином.
Помнят женщины, знают собаки...
Что там – в прошлом моём?
Что там – в прошлом моём?

Сидит старушка, головой качает,
Вся в прошлое своё погружена.
Ничто вокруг её не огорчает,
Не радует – сторонняя она.

Мужчины мучили детей.
Умно. Намеренно. Умело.
Творили будничное дело,
Трудились – мучили детей.

Ветки сосен трогают палатку,
На полу вповалку мы лежим.
Я тебя припомнила крылатым,
Ласковым, сияющим, большим.

Мне бы сразу вернуться с дороги назад,
и очнуться, и жить по-другому…
Как виденье беды мне предстал
Сталинград: ни единого целого дома!

Вдали от лесов и селений
Проходим простором родным,
Где каждый пригорок весенний
Обдут ветерком вихревым.

Кольцо огневое все туже сжималось.
Голодный, холодный, промерзший насквозь,
На кромке земли, как скала, возвышаясь,
Стоял Ленинград, наш могучий форпост.