Вокруг белым-бело,
Так чисто, пусто так.
Зима? Нет, не зима.
Светло, а снега нет.

Мы в общежитье жили.
Такой народ –
Бывало, говорили
Мы ночи напролёт.

Один – безрукий, тот – с культяшкой,
С чахоткою, а кто – кривой...
Хоть в сторону вздыхали тяжко,
Но радовались: всё живой!

А мы сидели за столом,
Ребята молодые.
Магнитофон нам пел о том,
Что годы – золотые…

Вы с нами, сестры нежные, так долго
Делили бремя тяжкое войны!
Глаза у вас от дыма почернели
И кровью рукава обагрены.

Из Рязани, Тагила, Сибири
и откуда ещё – не узнать! –
Он лежит под звездою в могиле.
Ждёт его, дожидается мать.

Фото увидали мы в музее:
в люке танка боевой комбриг.
Полчаса стояли и глазели –
неужели это наш старик?

Советский танк попал в болота –
Еловая прогнулась гать*.
Его бомбили с самолета,
Его фашистская пехота

Не знаю, сколько их зарыто
Вблизи от нейсских* мокрых дамб,
Где пулемёт стучал сердито,
Как мой подбитый пулей ямб**.

Битвою взяты кровавой –
Нет ни звезды, ни креста…
Бог с ней, с посмертною славой,
Главное – совесть чиста.

Убить человека непросто,
если даже приказ…
У немцев в руках полмоста,
и, ясно, чуть меньше у нас.

Не ленинградец я по рожденью.
И все же я вправе сказать вполне,
Что я ленинградец по дымным сраженьям,
По первым окопным стихотвореньям,

Пасхальной ночью
у двух проталин
Два трупа очнулись
и тихо привстали.

Враг сыпал с неба бомбы градом,
Горел разъезд среди берез,
И, развороченный снарядом,
Шипел бессильно паровоз.

Горите, флаги красные, горите!
Я с детства помню слёзы ранних вдов,
Заиндевевший громкоговоритель
И снег в морщинах сбившихся платков.