Остервененье ближнего боя,
Рукопашная вразнотык –
Белый глаз, сопля над губою
и проколотый в горле крик…

Дочка, знаешь ли ты,
Как мы строили доты?
Это было в начале войны,
Давно.

Бой, грохоча, Дубровку выжег.
А я упал, потом привстал,
Но сил ни капельки не выжал
И жить, казалось, перестал.

Война отшумела… Как жалко!
Родись чуть скорей – и успели б
и мы себя в ней показать.
А так теперь что ж? Ешь да спи...

Над Тереком, в ущельях, день за днем,
За шагом шаг, среди щербатых скал,
Сгибаясь, как разведчик под огнем,
Тебя глазами жадными искал.

В нашем роду все женщины были верны.
Взять тётку Шуру – жених не пришёл с войны,
лет до семидесяти так и жила одна –
солдатскими письмами насмерть обожжена.

Упал на пашне у высотки
суровый мальчик из Москвы;
и тихо сдвинулась пилотка
с пробитой пулей головы.

Угрюмый вечер в тишине окрестной
багряный тон на сизый тон менял.
Я синий снег лопатой поднимал,
бросал – и вдруг… далекий плач оркестра

Вековуха, как известно,
Это если ты одна,
Если в двадцать – не невеста,
Если в тридцать – не жена...

Корежилась земля… Под рев металла
Я шел, солдат, на линию огня.
А где-то мать ночей недосыпала –
Своей любовью берегла меня.

Дядя Коля – мужик весёлый
И распахнутый был мужик.
К прибауткам его в посёлке
Всякий житель давно привык.

Теченье жизни поворотом
Тебя относит вдаль,
а мне
Труднее стало с каждым годом
Стоять на этой стороне.

Календари не отмечали
Шестнадцатое октября,
Но москвичам в тот день – едва ли
Им было до календаря.

Да, я из тех, чей трудный поиск слова
Сопровождался валом огневым.
Я – рядовой, поющий рядового,
И не могу прикинуться иным.