Вязнут танки – снова пробка.
Над шоссе – неравный бой:
Легких «чаек» рокот робкий,
«Мессершмитов» властный вой.

Опять бои… И, двигаясь упрямо
По снежным селам, средь гремящей тьмы,
В часы затишья с детским словом «мама»,
Таким родным, не расстаемся мы.

Мы в детстве пели на просторе,
Входя в иные времена:
«Штурмовать далёко море
Посылает нас страна!»

Проспект Добролюбова…
Дом двадцать пять,
меня, как магнит, ты притянешь опять.
Замру на мгновенье у старых ворот...

Чу, стихли залпы громовые...
Дивяся вешней красоте,
Свободно он вздохнул впервые
На этой славной высоте,

Тётя Луша! Рыжая Лукерья.
Двадцать лет валька* тяжёлый стук,
Мыльной пены дымчатые перья
Облетают с покрасневших рук.

Меня война коснулась краем,
На крылья вскинула свои…
Я помню: в роще за Дунаем
Кричали ночью соловьи!

Зенитками вспорото небо,
Вгрызается залп в темноту.
Солёная корочка хлеба
Лежит сокровенно во рту.

– Куда ты?
– В клуб! –
Бросаю книжки –
И напрямик через заплот*.

На черном полустанке
в задымленном году
лежачие подранки,
мы слышали беду

Всю ночь в тайге буянили метели,
К востоку тяжко пробивая путь,
В снегу завязли стрельчатые ели,
До сорока к утру упала ртуть.

Когда, чеканный шаг равняя,
идут солдаты на парад,
я замираю, вспоминая,
что был на свете мой солдат.

И такой ещё случай был.
Ну совсем небывалый случай:
Он деревню свою бомбил,
Будто бочки бросая с кручи.

Кнут – немецкий генерал –
Загодя печатал бланки.
Прокатиться он мечтал
По Садовой и Фонтанке.

Мне, сыну русского солдата,
С годами вспоминать больней.
Фашистской пулей эта дата
Прибита к памяти моей.