Хлеб такой я знал и до блокады:
С примесью мякины и коры.
Ел его давно – у землепашцев,
Бедняков тех мест, где начал жизнь.

Сыночек,
Сыночек,
Кровинка моя,
Сыночек...

Говорил он когда-то дивчине,
Углядев её в светлом окне:
– Ты красивой была при лучине,
А при солнце прекрасней вдвойне.

А дом стоял на берегу
Не речки – луга заливного,
Дубы могучею основой
Его держали
И земля.

Склон высоты колючкою опутан,
В низине – автоматов трескотня,
И нету сил забыть ни на минуту,
Что чуда ждет Отчизна от меня.

Июль. Прифронтовые города.
В пыли дорожной, хмуры, бородаты,
Устало шли суровые солдаты
В предощущенье ратного труда.

Послевоенная школа.
Класс до отказа набит.
Дивная сила глагола
Юные души знобит.

И приветливость во взгляде,
И следы былой красы,
И подзорник* на кровати,
И стенные бьют часы.

Вопрос: быть иль не быть стране?
Ждать помощи? – но где? откуда?
Фронт сорок первого – в огне.
Но близко – зимняя остуда.

Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

И там и тут
По прутьям проволок колючих
Они пройдут
Как лучшие из лучших.

Послевоенные базары,
Где тары-бары-растабары
Велись успешнее, чем торг:
Фуфайки, кепки, портсигары...

Мой дед, известный миру плотник,
Был скуп на слово и на жест.
Пропахший стружками и потом,
Он инструмент держал, как жезл.

В разведку мы играли
За школой дотемна…
В тот день ещё не знали,
Что к нам пришла война.

Мы с тобой из-за парты
На войну уходили.
Не в вагоне плацкартном
Мы по жизни катили.