Я утверждать доподлинно не стану,
Кто автор слов, но пели мы до слёз:
«Схватили немцы девушку Татьяну
И потащили в хату на допрос».

Ещё разглядывая часто
Себя – тогдашнего – тайком,
Сквозь лет умчавшиеся чащи
Я вижу юношу мельком…

Умер товарищ, припав к пулемету
Головою, пробитой свинцом;
Он взглядом, исполнен последней заботы,
Меня подозвал пред концом.

Помню этот день, стократ воспетый, –
День, когда окончилась война.
Хлопнув по плечу меня, «С Победой!»
Мне сказал какой-то старшина.

О чём думаешь, Великий стяг, сотканный
из дыма разбойных пожарищ, городов и деревень,
из горького плача поруганных жён и невест,
из стона бессилья безоружных солдат...

Он не седой, не молодой, не старый,
не раненный ни разу на войне…
Я знал его… Знакомый взгляд усталый
искал кого-то в трепетном огне.

Дятел клювом по выжерди стукнет –
И ведро над колодцем вспоёт.
Докрасна раскалённая клюква
Манит в зыби коварных болот.

Дивизии вступали в Сталинград.
Глубоким снегом город был завален.
Пустыней веяло от каменных громад,
От пепелищ и каменных развалин.

И хоть бабушку ни разу
не видала, по рассказам
знаю я, что как немилость
ей собаки злые снились...

Он не оставил этот город.
С ним разделил и тьму, и голод,
И смерть. И не искал наград,
И не покинул Ленинград.

Пойди пойми, что с ними было,
Чем жили, как ушли с земли?
Их безымянные могилы
Похожи на людей без лиц.

Растут сады,
Как сорок лет назад,
Ведут следы
В полууснувший сад.

А я-то выпалил некстати:
«У вас по-графски стол накрыт!»
И сразу сникла тётя Катя
И вдруг заплакала навзрыд.

Когда Шумшу разглядываешь близко,
То сразу замечаешь с корабля –
Увенчана гранитным обелиском
Ветрами опаленная земля.

Неужто жил я в сорок первом?
Неужто выжил на войне?
Она и ныне бьёт по нервам
И отзывается во мне.