Я родился под пение вьюги
В предвоенной хантыйской семье,
И всё время мохнатые руки
Древних кедров тянулись ко мне.

Мы в том болоте сутки спали стоя.
Нас донимали мухи и жара.
Оно было зеленое, густое.
В нем от застоя дохла мошкара.

Отступать на восток не хотели,
И в санбатах походных не раз
Слишком долго и трудно болели
Пустяковые раны у нас.

Дядя-тётя Маруся… Воспоминанье
С этим именем странным приходит ко мне.
Очень ярко и крупно, как на экране,
Снова детство моё в той жестокой войне.

Я опять во сне ходил в шинели,
В серой, перетянутой ремнем.
На плечах погоны зеленели
С полевым малиновым кантом.

Вернулся с войны победитель,
Шинелку повесил на гвоздь.
Столь жданный супруг и родитель,
Он сел и смутился, как гость.

Гнала война меня, солдата,
Пылить с котомкой на восток.
Щепоть земли с могилы брата
Я второпях собрал в платок.

В бинокле – руку протяни лишь –
Окопы фрицев. И в упор
Взгляд из-под каски… Пальцем сдвинешь
С предохранителя затвор…

Помнишь талую тропинку
на сиреневом снегу
да зелёную плешинку
на высоком берегу?

Над могилами ветки –
Зеленей под росой.
Спят в земле мои предки
С небесславной слезой...

С дороги отоспавшийся, здоровый –
Шинель внакидку, брюки в сапоги, –
Сияя, как пятиалтынный новый,
Неторопливо шествую с реки;

Отрывок из поэмы «Мой отец»
Мой отец собирался жить долго.
Мой отец собирался жить счастливо.
Он завёл троих детей (третий – мальчик)...

Фриц наяривал «Катюшу»
на губной гармошке,
разбередивая душу
хуже, чем бомбежка!

Всё в порядке. Никакой тревоги.
Бабка на крыльце сидит. В очках.
Марфа закружилась в огороде –
огурцы поспели. Просто страх.

Свинцовые ветры дули
Всю ночь на пути полка.
В атаке скосила пуля
Сержанта-сибиряка.