Раздался треск, как будто раскололи
Стальной орех, – посыпалась лузга.
И – в первый миг – ни страха и ни боли,
Лишь подломилась в голени нога.

Я знаю, мама, как тебе несладко
С печалью в доме быть наедине.
Выходишь на дорогу ты, солдатка…
Дорога заблудилась на войне!

Повеяло теплом весны
Над рощей в поле, над оврагом,
Где рухнул снег с ветвей сосны,
Чтоб стать живительною влагой.

От копоти всё небо серо.
Сраженьем воздух потрясён.
Крутые плечи офицера,
Осколком порванный погон.

Как много песен время разметало…
Но высится по-прежнему одна,
звуча лавиной гнева и металла, –
её зовут «Священная война*».

Поклон всему, чему обязана
Я жизнью, радостью, судьбой:
Дымку над рыжею трубой,
Деревне под седыми вязами...

Над памятью не мыслю издеваться
И суесловных виршей не плету:
Припомнилась мне «форма № 20» –
Проверка наших тел на чистоту.

Вот и всё… Де-факто ли, де-фитнес –
Запоздалой свадьбе всё равно.
Тамада пытался убедить нас
В том, что жизнь закончилась давно...

Ни кола, ни двора и ни хаты –
Вся деревня под снегом живёт.
Эти годы, что были когда-то,
Горечь детства забыть не даёт.

И капитан воскликнул: «Вот Рейхстаг!»
И я увидел битый камень, щебень,
Куски колонн, проломы в ста местах
И купола раздавленного гребень.

Из города уже был изгнан враг…
Еще дымились взорванные зданья,
И где-то близко – взрывов полыханье
И грохот нескончаемых атак.

Только снег и пепел. На руинах
Печи, как распятия, стоят.
Только пепел. И сырой суглинок,
А под ним – ребята наши спят.

Июль. Прифронтовые города.
В пыли дорожной, хмуры, бородаты,
Устало шли суровые солдаты
В предощущенье ратного труда.

С души, что камень, горе-лихо
вдруг как бы в пропасть сорвалось…
И где-то сеяли гречиху,
и где-то сеяли овёс.

На Ладоге вьюга. Не сбиться бы с пути…
Скорее бы добраться! Скорее довезти!
Скорее бы развеять смертельную тоску,
Испечь в пекарнях хлеба и дать всем по куску!