На севере море туманное в штиле,
Из моря встают кенигсбергские шпили.
И здесь, от столба, где указки скрестила
Война над скрипучим дорожным настилом,

Комок подкатывает к горлу.
В глухом тылу я помню цех.
Я уставал, ломались свёрла,
И не давался мне успех.

Наши пушки вновь заговорили,
Пробил час. Мы выступили в бой!
Мерно лаг отсчитывает мили,
Чайки вьются низко над водой.

Дело моё было табак.
Не знаю, кто продал меня.
Скрутили руки и били так,
что лопалась кожа ремня.

Холодно на Пулковских высотах.
Неуютно.
Видимости нет.
Не при деле надолбы и дзоты
Сорок лет.

Да, Псков, я не забыл твоих огней,
В садах и парках шума, ликованья.
Я много здесь провел отрадных дней,
Меня волнует каждое названье.

Мы кусали шинели, мы синели от боли,
Мы лежали вповалку в старом мрачном костеле.
С потолка и со стен, тонкогубы и строги,
Безучастно взирали незнакомые боги.

Знаешь, Валюша Довгер,
я бы так не сумела,
да и немногим мужчинам
дела твои по плечу.

В колонну по три становись
и – шагом марш!
Кто в 21‑м начал жизнь,
тот, значит, наш.

У Любомля*, возле Буга**,
В незнакомой стороне,
Для меня ты больше друга
Стал, товарищ, на войне.

Парень предложил покупку мне –
Орден адмирала Ушакова:
– Покупай, недорого прошу,
Будет тебе память о России.

Октябрь. И, ночью нарастая,
Совсем не летняя, не та,
Ползет осенняя, густая,
Обманчивая темнота.

Я спросил отца:
«Сколько, мол, убил?»
Он сказал в сердцах,
Будто гвоздь забил...

Войну стихами не остановить –
Я это слишком чётко представляю.
Но, рифмою грозя и проклиная,
Того, кто равнодушен, – разбудить...

Испустила дух полуторка войны.
На шоссе на Загородном шило у шпаны, –
Впилось, как осколок стихшей канонады.
Заменить баллон памятнику надо.