Мы с отцом ходить учились.
Я – впервой на ноги встав,
Он – полгода пролечившись
В полевых госпиталях.

Рисует внучка бабушку
В затерянном селе,
Вздыхающую тяжко
Со скорбью на челе.

На шоссейном перекрестке
Хороводницы-березки
Шелком зелени шумят.
Их развесистые ели

Как было? А было все буднично просто:
Рванулась пехота, согнувшись вполроста,
И криком «ура» распечатало рты,
И по снегу – зеленью – враг с высоты

Мистичка из местечка
предсказывала год,
когда затянет речка
людей в водоворот...

Мой ординарец не поймет, что значит «оседлать дорогу».
Алтайский пахарь, он седлал колхозного коня.
«Да под какое же седло?..» – бормочет он с упреком.
А ветераны говорят: «Да под седло огня!»

Грустно в нашем саду.
Он день ото дня краше.
В нем и в этом году
Жить бы полною чашей.

Я приду, жди меня из свинцовой пурги,
От нее поседела моя голова.
И к тебе прилетят, не настигнут враги,
Мои теплые, полные ласки слова.

Слепая мина, дерево скосив,
Осколки вздыбила и пала прахом.
А он вдыхал что было сил
Земли испепеленной запах.

В клубе кинолента про войну.
Взрослый фильм. Недетские билеты.
Жалко, не хватает пацану
малости – двугривенной монеты.

Когда от неба и до земли
Летели клочья седого дыма,
И только люди сносить могли
Всё, что для камней невыносимо

Мы жили в пограничной полосе
Близ хуторов, когда-то заселённых.
Я уходил по молодой росе
И дотемна бродил в лугах зелёных.

Еще подсумки тяжелы,
Пропитан воздух тишиною.
И сосен тонкие стволы
Не укрывают нас от зноя.

Всё снится и снится: куда-то
Сквозь степи, луга и поля
Уходят, уходят солдаты,
По мягким дорогам пыля.

Неяркий, розовый с зеленым,
Рассвет пробился над затоном,
Над смутной степью перед нами,
Над кучей с меловой спиной,