Есть могила над Доном,
Где мой тёзка лежит,
А над ней, как и дома,
Летают стрижи.

И ветер выл, и стыла тишина…
Земля огнём в бою дышала.
Старик во сне кричал устало –
Ему опять привиделась война.

Ты помнишь, как мельница эта гудела,
Как хищно вертелись ее жернова?
Младенец грудной и старик поседелый
К нам руки тянули из смертного рва.

Писать, и только, – это мало.
Цена таким писаньям – грош.
А чтоб одна рука держала
Перо, другая – острый нож.

Нет, из памяти не сотрётся
Образ мамы в военной форме,
Про прощанье славянки* поётся
На любимой мною валторне.

Маньчжурия. Идут машины наши
Вдоль улиц глинобитных городков.
Нам женщины опять руками машут,
Сияют счастьем лица стариков.

Я – горожанка. Я росла, не зная,
Как тонет в реках медленный закат.
Росистой ночью, свежей ночью мая
Не выбегала я в цветущий сад.

В графском доме, в зеркальной гостиной,
Под глухое гудение струн
Умирает в тени клавесина
Пулеметчик Прокопий Супрун.

Германия в огнях: огни, огни, огни…
А я иные вспоминаю дни:
Я вспоминаю всполохи огня…
Нет, не меня они ожгли. Но и меня.

Ты был землепашцем на этой земле.
Но отдыха время настало –
Сложив свои руки, без мук на челе,
Заснул ты устало, устало.

Дух победный военного марша.
Гулким шагом проходят войска.
Их суровый приветствует маршал
Напряжённой рукой у виска.

Сказали вы однажды на уроке:
«А ну-ка, покажи Берлин, дружок!»
Стыда румянец мне окрасил щеки –
Найти Берлин на карте я не смог.

Женщина встречает поезда,
Где стоит минуту на разъезде
Длинный пассажирский эшелон,
Женщина в изношенной одежде
Каждый день выходит на перрон.

Я помню, помню те года:
Вокзалы, толпы, погорельцы,
Оборванные провода
И исковерканные рельсы.

Ты провожала старый пароход,
и две трубы, окутанные дымом,
встревоженно гудели над любимым,
не обещая встречи через год.