Безмолвно ползли за полками
Костлявой старухи бойцы,
В едином строю с мертвяками
И сами почти мертвецы.

Еще клюква не доцвела,
Не заткала сады паутина,
И девичья песня плыла –
Доносилась с ячменного клина.

Помню: из горящего села,
Где тянулся дым со всех сторон,
Ты, не по летам седой, пришла
В наш стрелковый первый батальон.

Двор монастырский, посредине
Раскоп… И я понять не мог,
Откуда здесь, в песке и глине,
Небрежно брошенный сапог.

Поставили гранитного навеки.
С винтовкой, честь по чести – как в бою.
Мать привезли из дальней деревеньки:
– Ну, узнаёшь?
– Да вроде узнаю.

Мы в мир огня вошли со всеми,
тех дней до смерти не забыть,
нас, мальчиков, учило время
лишь ненавидеть и любить.

Взволнована важной причиной,
Старушка сюда забрела.
Простой полушубок овчинный
Она в партбюро принесла.

Отыскать бы в молодость тропинку,
Тропку, стежку, неприметный след,
Чтобы снова стали мне в новинку
Восемнадцать или двадцать лет.

В старых фильмах – наивные люди,
В старых фильмах – наивные власти,
Представленья наивны о блуде,
Представленья наивны о страсти.

Жёсткий кипрей на сизом кургане.
Жёлтое солнце пронзительно греет.
Чёрная птица ходит кругами.
Пыль над дорогою в воздухе реет.

Как там земля моя живет?
Как мой Алай, как мой народ?
Какие нынче урожаи?
Хорош ли был весною скот?

Закат над степью был багров,
Стекал закат, как кровь, с бугров.
Как будто вымерло село.
Там, за буграми, тяжело...

Обезголосела память...
К раструбам чёрным страна
лица вздымала: плакать?
радоваться сполна?

Мы знали: сын его под Сталинградом
Пал смертью храбрых в памятном году.
Но никогда – ни голосом, ни взглядом
Не выдал он отцовскую беду.

Ворошили голуби помойку,
Ворошили баки у стены.
Находили голуби помногу.
Ворковали, жирны и нежны.