Кто хоть раз был в рукопашной,
Что случалось на войне,
Тот не скажет, что не страшно, –
Там уж вроде не в уме.

Здесь ходят нянечки на цыпочках,
Здесь даже воздух болью сжат.
Фронтовики в бинтах и гипсе
Почти бескровные лежат.

Солдаты шли не строем – кучкой,
Неловко тыча костыли.
Над ними низенькие тучи
Из мокрых нитей сеть плели.

«Кино приехало!» – ликует стар и млад...
Событие – на редкость, долгожданно.
Злой дух опять вселился в аппарат,
Беда лавиной в зал сошла с экрана.

Ты ждешь, Лизавета,
От друга привета,
Ты не спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне.

День Победы. Смертная тоска.
Как вагон, Россию отцепили…
Подменили даты и войска,
И героев павших подменили.

Он гранил самоцветные грани,
Он работал руду и металл,
И в горе, и в заводе… Во храме
О Державе он к Богу взывал.

Такие мысли возникают мельком,
опасны, как сапожные ножи…
Мою шинель порезали на стельки.
– Не рано ль, мать, не рано ли, скажи?

Отец смотрел на руки подмастерья
(тот, как патрон, дослал в гнездо челнок)
и вспомнил бой, и пережил потерю
в последний день под городком Сольнок*.

Я не знала тогда, что отец – ветеран,
Воевал в Сталинграде, дошёл до Берлина,
Что в душе носит боль затянувшихся ран…
Было мне от рождения три с половиной.

…«Cладок и хрупок картофель», –
матушка пишет в письме мне, сладком и хрупком на звук.
«…сладко», – читаю и мне сладко, а «хрупко», – читаю,
кажется: жизнь обронив, ёлочный шар уроню...

То кладбище Марьиной Рощи*,
Где нынче всеобуча пункт,
Имеет разрыхленный грунт,
В нем влажные, тленные мощи.

Ах, обелиски, обелиски –
Суровый жизни алфавит…
Читаю траурные списки:
За каждым именем – убит.

Переполнен эфир, переполнен,
Перепутались радиоволны.
Как навязчивая цыганка,
Привязалась ко мне морзянка

Моих друзей не надо искать
На кладбищах городских:
В два метра длиной кровать
Кажется тесной для них.