Шел смертный бой. Земля в огне кипела.
Был сужен мир до прорези прицела.
Но мы, полны решимости и веры,
Ему вернули прежние размеры.

Календари не отмечали
Шестнадцатое октября,
Но москвичам в тот день – едва ли
Им было до календаря.

Когда меня кондрашка хватит
И я умру, о, Боже мой,
Ты прикажи небесной рати,
Чтоб ласковей была со мной.

Когда в атаке отгремит «ура»,
В ночи звезда скользнет по небосводу, –
Мне кажется, что ты еще вчера
Смотрела с моста каменного в воду.

Над прошлым нашим ложь витает,
На свет и правду тень легла...
Но письма прадеда читает
С волненьем Катя Маршалá.

Берлин наутро не был тихим,
Как мир истерзанный хотел.
Не верилось, что солнца блики
В немногих окнах, вдруг – прицел.

В афише говорилось,
Мол, на манеже – кони,
Но мерин простудился
И через день издох.

Их перечитывать не надо,
Не то опять, как много раз,
Артиллерийской канонадой
Они обрушатся на нас.

Передний край, коварный и угрюмый,
Без жителей, без песен, без огней…
Он говорит: «Ты о Москве не думай».
А я молчу и думаю о ней.

Третьи сутки тащил эшелон
В тыл куда-то больного парнишку.
Паровоз так дышал тяжело,
Словно был он измучен одышкой.

Везёт на фронт мальчика
товарищ военный врач…
Мама моя, мамочка,
не гладь меня, не плачь!

Всех похоронят времена
На склоне лет, природой данных:
Тех, чьи известны имена,
И тех, кто ходит в безымянных.

В короб мой не сыпались калачи с деревьев,
Жизнь была мякинная: сушь да недород.
Родился я – заплакала надо мной деревня
И сунула чумазую картофелину в рот.

Меня Нева встречала,
Блокадная Нева.
Волна в бидон стучала,
И мокли рукава...

Собирала девочка малину,
Дорожила ягодкой любой,
Зная, как в военную годину
Холодно и голодно зимой.