У матери их трое было,
И всех троих она любила.
Настали дни войны…
Пошли на бой с врагом три сына

Меня нашли в четверг на минном поле.
В глазах разбилось небо, как стекло,
И всё, чему меня учили в школе,
В соседнюю воронку утекло.

Игры наши детские,
Беспредельно дерзкие,
В те послевоенные
Горькие года.

Слышался треск ручных пулеметов
В тихой спокойной ночной тишине.
В мхах по болотам ко вражеским дотам
Мы, словно змеи, ползли по земле.

Песчаник и хвоя. Конюшня и вышка.
Звезды пролетевшей погасшая вспышка.
Наряды не дремлют, не спит начзаставы.
Он слушает ночь, молодой и усталый.

В военной суете вокзала
Проезжий люд сновал, жуя.
Прощаясь, мама мне сказала:
«Тебя уж не увижу я».

Трассой ледяной, слепой, разрушенной,
«юнкерсом» впотьмах не обнаруженный,
ночью через Ладогу в Кобону
на себе нас вывез ЗИС натруженный...

Под Полоцком
было так:
мутная
Полота

Ноябрь. Шестое. Школьный вечер.
Суровый сорок третий год.
Победа так ещё далече,
Но наши двигались вперёд.

Он предо мною – без медалей,
Простоволос, безног и слеп,
Осколком гитлеровской стали
И меж бровей пропахан след.

По снегам, по путям скитаний,
Промелькнув голубым песцом,
Блеск полуночный, блеск сияний
Озарил и мое лицо.

Хотелось жить, хотелось жить
В простом достатке.
Мальцам родимым теребить
Льняные прядки.

Тянулись длинно темные колонны,
как бесконечный, медленный поток,
солдат немецких, грязных, полоненных,
по серому асфальту на восток.

Когда была объявлена война,
то мама и миллионы матерей
так охнули по-бабьи, что казалось
охнула Земля.

Веселый парусный кораблик,
Что отдан голубой волне.
Синица, перелетный зяблик.
Клочки рисунков на стене.